Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 60

Я только выпрямилась, поправила платок и спокойно сказала:

— Верю, Степан Григорьевич. Для дома стараетесь, значит, хлопочете. Только ведь людская молва злая: на каждый роток не накинешь платок. Скажут — дочь без приданого, да за долги отдали, за первого, кто посватался… и кто потом разберёт, правда то или нет.

Он вскинул голову — хотел, видно, что-то сказать, да передумал.

А я уже повернулась к двери, тихо добавив:

— Пойду, проведаю Марьюшку. И к батюшке заеду — не грех в воскресный день поклониться да проведать, как он там.

— Езжай, коли вздумала, — буркнул он, всё ещё хмурясь. — Дел у меня своих хватает.

Я развернулась к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает спину.

В коридоре стоял Иван. Не знаю сколько он тут был и что слышал, но посмотрел он на меня с болью и пониманием.

— Запрягай, — тихо сказала я. — Я к Марьюшке загляну, а потом поедем к моему отцу.

Иван кивнул и быстро вышел.

Комната Марьи была скромна, но чиста. У стены стоял расписной сундук, рядом — прялка; над кроватью висела икона с вышитым рушником. На подоконнике лежала тряпичная кукла, рядом — лоскутки, моток ниток, иголка: видно, Марья недавно шила и не успела прибрать. Всё здесь дышало детством и тишиной — словно время остановилось. Казалось, с тех пор, как умерла её мать, сюда никто и не заглядывал.

Я огляделась. Ни стола, ни зеркала — только лавка у окна да старая прялка. Купеческой дочери и посидеть негде, и рукодельничать не за чем. Надо бы обновить: перенести сюда что-нибудь из моей горницы — зеркало в резной рамке, гребень, пару лент, вышитые подушки. И поставить столик — пусть будет видно, что здесь живёт не ребёнок, а молодая девушка.

Аксинья уже умыла, переодела и уложила Марьюшку в кровать. Девочка лежала под одеялом, а бабка, сидя рядом на табурете, вполголоса тянула:

— Прилетела сорока,

чёрно-белые бока,

сидит да качается,

сидит да качается…

И сказала сорока:

«Отдай Ваню мне, сынка».

А мы Ваню не дадим —

Ваня нужен нам самим.

Баю-баюшки, побай,

поскорее засыпай...

И сказала сорока:

«Отдай Марью мне тогда...»

А мы Марью не дадим —

Марью любим и храним.

Баю-баюшки, побай,

поскорее засыпай...

Я подошла ближе, присела на край постели. Поцеловала сонную Марью в лоб, погладила по мягким волосам. Она вдруг поймала мою руку и крепко прижалась к ней щекой. Я смутилась — сердце сжалось от нежности.

— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Поспи, девочка.

Я подала знак Аксинье, и мы с ней тихо вышли за дверь.

У порога я остановилась и, шёпотом, стараясь не тревожить засыпающую, сказала:

— Посиди с ней немного. И, Аксиньюшка, гляди, чтобы мальчики поели — они ведь из-за стола не доевши вышли.

— Не тревожься, голубушка, — кивнула она. — Покормлю. Езжай к батюшке, всё тут будет под моим присмотром.

Пока говорила, она то разглаживала складку на моём сарафане, то поправляла ровно лежащее ожерелье. Было приятно — простая, настоящая материнская забота, без слов и притворства.

— Господь с тобой, — сказала Аксинья, перекрестив меня. — И ты там, с батюшкой, поласковей будь. Он ведь в тебе души не чает — не обижай старика.

Я кивнула:

— Спасибо тебе, Аксинья.

Вернувшись в горницу, я быстро накинула платок, взяла записи и вышла на улицу.