Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 61

— О! — мрачно поднял голову Хрюкин. — Узнаю грозу китайских женщин! Как ты, Лёша, умудряешься — вечно из постели и сразу в медсанбат?

— Вот и не правда, напраслину возводите, товарищ командир, — отмахнулся Хренов, плюхаясь на стул. — Я из европейского квартала марширую, а фингал у меня от дедушки НаФаня. Пропустил удар. Зато я ему тоже попал как следует!

— Опять дурака валяешь, — буркнул Хрюкин, — рукамашествуешь и дрыгоножествуешь.

Он покачал головой, отложил карандаш и добавил, уже почти официально:

— Завтра после вылета надеваешь всё, что у тебя есть самого приличного, и к девятнадцати будь любезен быть около дома губернатора. Банкет у нас — по случаю утопления переправы через Янцзы.

— Ну конечно, — хмыкнул Лёха. — Наградим реку за геройское сопротивление.

— Не язви, — бросил Хрюкин. — И свой синяк к банкету приведи в порядок. А то решат, что японцы побили советского лётчика.

Лёха только улыбнулся.

Тут надо сделать отступление для читателя.

Как-то на рынке, среди криков, петухов и запаха жареных каштанов, Лёха разговорился с одним местным товарищем. Старик на вид был лет под сто — по меркам китайцев, значит, не больше сорока. Звали его мастер Фань по имени На.

— Ясно всё, НаФаня. — определил его Лёха.

Маленький, сухой, с узкой бородкой, он стоял у прилавка с чаем и с любопытством разглядывал широкоплечего иностранца.

— Ты солдат? — спросил он. — Откуда по нашему разговариваешь? Умеешь драться без пули?

Лёха, разумеется, не удержался.

— Я же лётчик! Могу и руками, и ногами, могу и палочками навалять! — нахально заявил он.

Фань хмыкнул и предложил «небольшую демонстрацию». Так Лёха впервые попал на занятие по ушу.

Сначала всё шло как обычно — Хренов вспомнил советскую армию и наступал, а старик плавно уходил, будто тень. Потом — едва Лёха замахнулся, как лёгкая рука Фаня ткнула ему под подбородок. Потом ещё раз — в плечо, в грудь, в лоб. И вот уже Лёха стоял, потирая глаз, а мастер, не моргнув, сказал:

— Хорошо бьёшь. Но плохо смотришь.

С тех пор Лёха был уверен, что в каждом втором китайце дремлет кандидат в чемпионы по мордобою.

А фингал был, конечно, не от отполированных рогов местного семидесятилетнего португальского посланника женатого на двадцати восьмилетней русской платиновой блондиночке, нет, что вы! Он был от старика НаФаня, с которым Лёха теперь регулярно встречался «потренироваться».

Хрюкин, выслушав эту историю, помолчал, потом только хмыкнул:

— Всё с тобой ясно, Хренов. У нас тут война, а ты — развраты и международные хулиганства развиваешь.

Видя, что командир бомбардировщиков в Ханькоу сегодня не в духе, Лёха несколько сбавил обороты своей обычной весёлости. Сел напротив, потянулся за папиросой, но не стал курить — просто вертел в пальцах, глядя на командира.

— Что, Тимофей, заново осваиваешь прямосидение? — всё-таки спросил Лёха, с усмешкой. — Слыхал я байку, как Жигарев тебя от души натянул за то, что ты эскадрилью в облаках потерял. Говорят, ругался так, что машинистки в штабе теперь дрожат, сразу стягивают юбки и просят «бубенить» их не так сильно. И он про твою голову, «забубенную» столько новых слов придумал! Словарь международный пополнил, можно сказать.

Хрюкин скривился, покачал головой и, помолчав, всё же улыбнулся, уже без злости: