Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 67

— Пипе-е-ец! — Лёха только и сумел запустить в оборот новое слово.

Аэродромом это китайское творение назвать можно было только с изрядной натяжкой. Узкая полоска утоптанной земли с одной стороны упиралась в крутой склон, а с другой тонула в вязком болоте. Куда ни глянь — или трясина, или камни. По бокам полосы уже торчали хвосты и крылья советских самолётов.

Лёха вытер мокрые ладони о комбинезон и выдохнул с облегчением. Они сели и все живы.

Он в очередной раз поразился организованной суете вокруг самолётов. Китайцы напоминали ему трудолюбивых муравьёв с канистрами в руках. Ни грузовиков, ни бензовозов, никакой автоматизации. Только тяжёлый ручной труд сотен людей. И самое удивительное, что они умудрялись искренне улыбаться и на ходу бросать:

— Ло-сы жэн, сэ-сэ! — Спасибо, русский!

Самолёт Клевцова замер в самом конце полосы, словно упёрся в землю и окончательно отказался двигаться дальше. Машину облепили техники. Левый мотор уже стоял с распахнутыми створками капота, и изнутри торчали масляные задницы в замасленных комбинезонах. Сквозь клубы пара и запах бензина пробивались голоса — команды, ругань, спорные выкрики. Чуть в стороне виднелось начальство. Полынин, Рытов, несколько лётчиков и сам Клевцов сгрудились у мотора. Они оживлённо что-то обсуждали, то размахивая руками, то указывая пальцами на узлы двигателя. Лёха приковылял ближе, стараясь понять, что за суматоха собралась вокруг самолёта.

— Что у тебя случилось? — окликнул он Клевцова.

Лётчики выглядели так себе. Казалось, будто их только что вытащили из холодной воды. Лица побледнели до серого, губы посинели, глаза налились красными прожилками. Движения у многих были заторможенными, а дыхание — тяжёлым и неровным.

«Да, прошла зима, настало лето, спасибо партии за это. Суки интендантские, сэкономили на кислороде», — с привычной злостью отметил про себя Лёха.

Клевцов обернулся и проговорил глухо, с трудом сохраняя ровный голос:

— Левый мотор встал. Еле через пролив перетянул. Спасибо вам. Прямо крыльями поддержали.

Лёха махнул рукой, будто отмахиваясь от лишних слов:

— Ерунда.

По приземлении Лёха заметил на штанине тёмное пятно, расползающееся по ткани комбинезона. Он глянул внимательнее — кровь. Ему показалось, что сильно не хлещет, так, промочило чуть ткань, скорее всего царапина. Лезть грязными пальцами внутрь он не стал. Решил потерпеть до Ханькоу, а там уже отдаться в руки советских эскулапов, пусть разбираются.

Но тут один из лётчиков, заметив его ногу, ткнул пальцем и крикнул:

— Наш Хрен ранен!

Вокруг сразу поднялась суета. Откуда то появилась аптечка, Лёху аккуратно вытряхнули из комбинезона, осторожно усадили на землю и осмотрели ногу. Выяснилось, что дело вовсе не в царапине. Пуля прошла навылет, пробив икру. Кости к счастью не задело, но кровь прилично пропитала всё вокруг.

— Вот сука, — выдохнул он сквозь зубы, пытаясь усмехнуться. — А я думал, что это комар китайский попался.

Он откинулся назад, негромко ругаясь, пока рану щедро засыпали сульфамитоцином и начали туго бинтовать ногу.

Февраль 1938 года. Здание Кэмпэйтай, Ж андармерии Императорской армии Японии, город Харбин.

Майор Сукамото, начальник отдела русских эмигрантов Кэмпэйтай, сидел на татами вместе со своим начальником, господином Какидзаки-сан, прибывшим из Токио, якобы с проверкой и разливал сакэ. Стол между ними был заставлен мисочками с закусками, пахло сушёной рыбой и поджаренным тофу. Сукамото, развалившись на циновке, расплывался в довольной улыбке, глаза у него уже блестели от хмеля.