Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 67

Конец мая 1938 года. Штаб советских добровольцев на аэродромеоколо Ханькоу.

— Привет, гроза иноземных буржуев! — голос Жигарева сочился ядом, как кислота из трещины трубы. — Вот о чём, интересно, Тимофей Тимофеевич думал, когда Хренова про кислород разбираться отправил!

— А кого мне надо было отправить? Особый отдел? Так он мне не подчиняется! — несколько взвинчённо влез в разговор Хрюкин.

— Алексей! Тебя, между прочим, туда отправили разобраться, а не устраивать революцию на отдельно взятом заводе, — Жигарев прошёлся по небольшому помещению штаба советских добровольцев.

— Ну так я и разобрался, — совершенно спокойно ответил Лёха. — Кислород нормальный пошёл, даже лучше, чем ожидалось. И медики, вон, прибегали — благодарили.

Он стоял прямо, как перед таможенным досмотром багажа, и совершенно не чувствовал за собой вины. Напротив — изрядно гордился проделанной работой. Виновные пойманы и даже примерно наказаны, установка налажена, люди живы, баллоны расставлены на складе в образцовом порядке… Что ещё нужно начальству?

— Разобрался, говоришь… — протянул Жигарев. — Ну ладно, кладовщика поменять пришлось — у прошлого случился нервический приступ, — сухо сообщил он и внимательно посмотрел на Лёху.

— Хе! Как ему не схватить Кондратия! — подумал Лёха, стоя с наивно-невозмутимым лицом. Покер-фейс жизнь его научила держать. Он изобразил максимально удивлённое выражение, будто ничего не знал о перестановках и просто случайно оказался в нужном месте.

— А что со старым? Может, съел что-то лишнее? — поинтересовался он непринуждённо.

Приехав с завода, Лёха вернулся на склад с кислородными баллонами, но на этот раз — в одиночку. В тёмном углу он тихо достал Браунинг и здоровенный тесак, одолженный у знакомого китайского мясника на рынке — длинный, с чуть изогнутым обухом, по форме больше похожий на саблю. Оружие лежало в его руках так же естественно, как будто было продолжением руки.

Наш товарищ не стал устраивать долгие речи. Дождавшись, когда на аэродроме очередной истребитель пойдёт на взлёт, Лёха достал Браунинг, наклонился к уху наглого кладовщика и бабахнул холостым. Выстрел рванул в кромешной близости от головы так, что даже Лёхе прилично дало по ушах. Пули, конечно, не было, и Лёха ловко поймал вылетевшую гильзу — как нечаянный подарок судьбы. Кладовщик рухнул на колени, лицо перекосилось, глаза выкатились, и он на несколько минут потерял дар речи, слегка испортив воздух.

Лёха тихо засмеялся, потом, как учитель, показавший хулиганам ремень на уроке, ткнул остриём своего тесака в задницу бедолаги и начал выдавать приказы на том китайском, который знал по-своему: коротко, резко, с теми словами, которые проще всего было понять.

Лечь! Встать! Бегом! Влево, вправо, поднять, тащить! Лечь! Встать! — набор команд, понятных любому проворовавшемуся кладовщику.

Кладовщик, дрожа, но с редкостным рвением, принялся за работу. Сначала руки у него тряслись, он шарил по полкам, как человек в темноте, но новоявленный Макаренко не отступал от программы дрессировки — стоял над ним, во время тыкал саблей тыловой зад, поправлял, подсказывал пару слов и снова руководил процессом. Полчаса — и склад начал превращаться в витрину предприятия образцового порядка: баллоны стояли ровно в ряд, клапаны промыты, этикетки на месте, трубки подвязаны.