Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 70

Наконец, где-то сбоку очереди стрелка соединились с японским истребителем, и один из японцев, потянул за собой длинный чёрный хвост, снижаясь к земле. Остальные, сделав ещё пару безрезультатных атак, в конце концов отвалили, как голодные осы, потерявшие запах добычи.

Лёха выровнял машину, проверил обороты и впервые за эти минуты выдохнул. Самолёт, избитый, прожжённый, но живой, шёл ровно. В кабине пахло гарью и порохом.

Во время посадки самолёт неожиданно потянуло вправо. Хренов дожал педаль, пытался выровнять, но машину закрутило — тяжело, со скрипом шасси и запахом жжёной резины. СБ развернулся почти кругом, зацепив крылом пыль и остановился боком к полосе. Покрышка правого колеса разошлась клочьями, дымок тянулся от перегретых тормозов.

— Ну, командир! Я даже в парке Горького в Москве так на аттракционах не катался! — проявился прерывающийся голос Хватова.

К самолёту уже бежали техники.

— Цел? — первым делом спросили они Хватова, высунувшегося из верхнего люка.

— Как видите! — ответил тот, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой — видно было, что внутренние органы у него всё ещё не успели вернуться из-под сиденья.

— Глядите! Прямо по кабине стрелка! — крикнул кто-то. В этом вылете у Хренова стрелком-радистом был техник Сергей Марченков, сунутый в экипаж в последний момент перед вылетом.

Буров дернул ближайшего китайца за рукав и, ткнув пальцем в пробоину, сказал:

— Тьесы! Куай-куай! — (Проволоку! Быстро-быстро!)

Китаец метнулся к ящикам и притащил бухту. Проволоку осторожно просунули внутрь — она прошла ровно там, где во время боя стояли ноги стрелка за турелью. Точнее где они соединялись и… и принимали гордое название тыла. Выходило, что пуля прошла через фюзеляж, не зацепив человека буквально на сантиметр.

— Живой? — спросили стрелка сзади.

— Похоже, да… — ответил тот, оглядывая дыру в борту и пробуя улыбнуться. Улыбка вышла изрядно кривоватой.

Всё выяснилось уже вечером, когда в казарме они снимали сапоги и чистили обмундирование. На внутренней стороне меховых штанишек темнело пятно. Стрелок покрутил их в руках, потряс унты — и на пол со звоном выкатилась сплющенная пуля.

— Парни! Меня всё-таки задело! Щас буду падать в обморок! — театрально возопил он, изображая страдальца.

— Повезло тебе, Серёжа, иметь стальные яйца! — расхохотался Хватов. — Японский гад целился прямо в твоё достоинство!

Пуля, видно, была уже на излёте и пробив фюзеляж, угодила в мех, прошила его и просто царапнула кожу.

Конец мая 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

На утро, сияющий во все тридцать два зуба, Хренов нарисовался у ангара технической части и направился прямиком к Бурову.

— Привет от скромных покорителей воздушного океана героическим труженикам молотка и отвёртки! — весело объявил он, щурясь от солнца.

— И я тебя не очень рад видеть, Лёша, — мрачно отозвался Буров, не поднимая головы от какого-то хитрого механизма. — Вообще не уверен, что твой самолёт полетит, может на запчасти придется пустить.

— Валентин Андреевич, а вы как к воскресным пикникам относитесь? — невинно поинтересовался Лёха.

— Ну… — осторожно протянул царь и бог технической службы, насторожившись. Опыт подсказывал ему, что «воскресный пикник» в устах Хренова обычно заканчивался стрельбой, погонями, взрывами или хотя бы попаданием под дождь из аммиака.