Узоры прошлого - Наташа Айверс Страница 70

— Не тревожься, Катерина, — сказал он негромко. — По-семейному сочтёмся. Я Панкрату поручение дал.

И действительно — у Панкрата оказался кошель, из которого он один за другим выдавал рубли и полтинники. Мужики кланялись, крестились, расходились довольные, бормоча:

— Вот уж не чаяли получить своё…

Двух из них, по выбору Ивана, Панкрат тут же оставил при дворе — сторожить, чтоб добро зря не пропало, покуда с продажей не управимся.

Степан, будто разом постаревший, обходил помещение и глухо бормотал:

— Господи ж ты… как же оно так — враз всё обернулось…

Отец кивнул мне:

— Ну что ж, Катерина. Всё записано, всё опечатано. Осталось одно — по рядам проехать. К обеду весь торг соберётся: там и слух пойдёт, и слово за слово — покупатель сыщется.

Степан ехать отказался, сославшись на дела. Иван остался с Панкра­том дать поручения сторожам, да забить ставни, чтоб не лез кто посторонний.

Я же устроилась рядом с отцом в бричке. Решили поесть уж в рядах, — там и людно, и разговор нужный заведётся.

Дорога вела вниз, к широким каменным аркам Гостиного двора. Оттуда тянуло хлебом и горячим квасом. По обе стороны улицы тянулись лавки с резными вывесками — «Мыло французское», «Сукна английские», «Чай заморский». Из одной лавки пахло табаком, из другой — воском, а дальше, под навесом, жарили миндальные орешки в сахаре — аромат густой, сладкий, словно детство.

Я вдруг запоздало почувствовала голод, как бывает после тревоги. Всё утро прошло в суматохе, и только теперь тело вспомнило, что не ело с рассвета.

Отец сидел рядом, неподвижно, обдумывая, а я не могла наглядеться, крутила головой по сторонам. Вот она — купеческая Москва прошлого.

Мы миновали мост через Неглинку, проехали вдоль каменного ряда мясных лавок и выехали к огромному белому зданию — Московскому Гостиному двору. Он стоял, как город в городе: с арками, галереями, внутренними двориками, гулом голосов и звоном медных гирь-разновесов.

— Туда, — указал отец, когда кучер придержал лошадей. — К пивным рядам, у Аптекарского. Там и потрапезничаем, и людей нужных сыщем.

Воздух был насыщен запахами свежего хлеба и копчёной грудинки. Под сводами перекликались голоса, гремели вёдра, стучали деревянные крышки, где-то отбивал колокол. Толпа двигалась не спеша, но плотно: купцы в тулупах, приказчики с дощечками под мышкой, офени с лотками пуговиц, торговки с узлами, мальчишки-посыльные. Я старалась идти за отцом, чтобы не потеряться в этом человеческом потоке.

Мы свернули в боковую галерею, где по стенам висели расписные вывески: «Сукна московские», «Полотна костромские», «Мёд дикий в сотах», «Хмель свежий — лучший из Вязников».

Слева мужики разливали пиво в кружки для пробы, на досках лежали караваи и солёные огурцы. По каменным плитам катили тяжёлые бочки — глухо, с протяжным гулом, словно гром вдалеке.

Отец шёл уверенно. Едва он появился, как навстречу вышел круглолицый купец с рыжей бородой и красным носом — Козьма Фролов, владелец двух пивных лавок на Таганке.

— Иван Алексеич! Слава Богу, жив-здоров! — крикнул он, перекрывая гул. — Слышал, зять твой пивоварню продаёт?

Он перевёл взгляд на меня и, приподняв шапку, учтиво произнёс:

— Барыня Катерина Ивановна, честь имею.

Я ответила лёгким поклоном.

— Слыхал — значит, слух идёт быстрее почтовой тройки, — усмехнулся отец. — Приходи да погляди.