Windows. Окна Большого города - Марина Белкина Страница 72

— Я не любила ее. Да и за что мне ее любить? – проговорила она. – Но такая трагедия… Она никогда больше не будет прежней.

Женщина помолчала, глядя в темноту за окном.

— Ты навестишь ее?

— А ты хотела бы этого?

— Нет, но… я думаю, ты должен. Слышишь? Она ждет тебя.

Он смотрел за окно. Белая птица встрепенулась. Ей показалось, что их взгляды встретились, и он увидел ее, но он видел лишь темноту за окном…

— Я не могу видеть ее такой.

Прошло тридцать девять дней, потом сорок. Прошло три месяца, но легче не стало. Еве сделали первый протез. Учебный, на год. Нога, отекшая после операции, сильно худеет за это время. Дорогие протезы делать со старта бессмысленно. Ева ждала того дня, когда она встанет на протез и пойдет. Она мечтала об этом, когда считала свои тридцать девять дней. Представляла, как наденет протез, словно новую пару туфель, и пройдется по комнате. Представляла, какой будет эта комната – белой, как медицинская палата или бальная зала, залитая солнцем. Вышло не так. Рыжий добряк Егор, ее троюродный брат, который был за рулем, погиб на месте. Для чего выжила она?

Ева стояла в комнате, похожей на балетный класс, куда мама водила ее в детстве. Зеркальные стены, поручни станка, правда, с двух сторон. А вместо учителя танцев, повелевающего сладким голосом: «деми плие», «батман жете», – инструктор, который учил ее ходить заново. Шаг за шагом.

— Отталкивайся носочком… становись на пятку… держись руками.

Тело – умный механизм, все запоминает. Красиво ходить нужно научиться сейчас, потом трудно переучиваться, никакой крутой протез не поможет. Ева слушала советы инструктора, не сводя глаз со своего отражения в зеркале, кивала, но молчала о главном. О казусе, который с ней приключился. Вместо рыжеволосой зеленоглазой девушки она видела в зеркале покойницу со злыми колючими глазами и черными волосами, перемешанными с серебряными нитями седины. Она видела лицо Людмилы.

Когда Ева вернулась из больницы домой, к ней переехала мама. Мама говорила бодрым голосом, часто смеялась, но по припухшим векам заметно было, что она недавно плакала. Мама поселилась на диванчике в углу, но весь день проводила на кухне. Как она говорила, в своем кабинете. Варила, жарила, парила. Пекла сырники и пироги, крутила котлетки, которые Ева так любила в детстве. Однажды даже сама закоптила мясо. А Еве, как на грех, кусок не лез в горло.

Если не надо было идти в клинику, она весь день проводила в кровати. Ева очень старалась и во всем слушала своего инструктора, но красиво ходить у нее не выходило. Она хромала.

Ева вспоминала, как любила убегать от суеты кружащего вокруг своей оси города, опускаться на дно мира, таиться, как ящерица, которая отращивает новый хвост. И как жалела, что на такую медитацию не хватает времени. Теперь времени было сколько хочешь. Жаль только, новый хвост не отрастет. И Ева лежала просто так. Утром к ней в комнату заползало рыжее солнце. Ева наблюдала, как оно заходит за березу, делая ее черной, золотит верхушку, потом лениво выкатывается из-за нее и скрывается за серой стеной дома напротив.

Ева смотрела на окна того дома. Три окна на седьмом этаже.

Мама звала: «Пойдем погуляем. На улице чудесно, такая осень стоит», – но Ева отказывалась. Ложилась на спину, складывая руки замком на груди, и смотрела в потолок. Словно ждала чего-то.