Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 79

— Пошил бы он нам по паре штанов, — продолжил Хватов, — Тогда и посмотрели бы, что за «статский».

Но стоило свернуть ближе к вокзалу, картина изменилась. Разрушенные дома, обугленные балки, кирпичная крошка под ногами. Женщины с детьми сидели прямо на тротуарах, завернувшись в тряпьё. Воздух был тяжёлым, пропитанным гарью и йодом, и от этой смеси мороз бежал по коже сильнее, чем от мартовского холода.

Хватов остановился, глухо сказал:

— Вот он, весь Китай. С одной стороны — портные и рестораны, а с другой — смерть и нищета.

Лёха выплюнул выжеванный кусок тростника и вытер губы тыльной стороной ладони:

— Зато тростник ничего. Хоть какая-то сладость в этом дурдоме.

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

Штабом это помещение можно было назвать с большой натяжкой. Комната была низкая, душная, воздух стоял густой и тяжёлый, пропитанный запахом керосина от лампы и дешёвого табака, который курили один за другим лётчики.

Полынин и его флагманский штурман Федорук остались ставить задачу основному составу экипажей бомбардировщиков, а Лёху с Хватовым отправили к представителю китайского командования — полковнику Чжану.

Лёха и Хватов стояли рядом, переглядывались и едва сдерживали ухмылки.

Аэродром в Ханькоу был под гоминьдановцами, и официальное обращениезвучало как «господин полковник». «Товарищ» же ассоциировалось с коммунистами Мао и воспринималось очень двусмысленно.

Лёха, чуть хромая и ухмыляясь, вытянулся в «почти стойку» и с самым серьёзным видом отчеканил:

— Тунчжи Шансяо! (Товарищ полковник!)

Полковник Чжан моргнул, не сразу поняв, затем улыбнулся. Хватов едва удержался от смеха и толкнул Лёху локтем в бок:

— Шансяо сяншэн! (Господин полковник), — поспешно поправился наш приколист, но уголки губ у обоих лётчиков уже дрожали.

Чжан старательно кивнул, улыбнулся, будто ничего не заметил, а Лёха под нос тихо произнес:

— Да какая в попу разница, господин он или товарищ… всё равно нам лететь.

На столе лежала карта Токио, вся исчерченная карандашными линиями и заметками. Товарищ Чжан подошёл к столу, русский язык он выговаривал с прилежной старательностью гимназиста на экзамене, отчего каждое слово звучало ещё интереснее. Он показал на карту и внимательно глядя на советских лётчиков произвес:

— Завтла… нальёт! Вася цэйль Токьйо… — старательно выговаривал улыбчивый китаец, морща лоб. — Тута — Ебись в Ебуя! Сикинать листопки!

У Лёхи вытянулось лицо от такого авангардизма, а Хватов аж нахмурился, пытаясь переварить.

— Где простите, трахаются и наливают, не расслышал?.. — переспросил Лёха, и даже не усмехнулся, потому что был уверен — ослышался.

Чжан ткнул пальцем в карту, прямо в центр Токио, и торжественно выкрикнул:

— Тута ибись! И тута ибись! Листопки! Баки… повеси попо-лини-тель!

Он так азартно бил пальцем по бумаге, что карта чуть даже съехала со стола.

Повисла тишина. Лётчики переглянулись. У Хватова задергалась щека, будто там муха укусила. Лёха старался изо всех сил держать серьёзную морду и только хмыкнул:

— Всё понятно! Есть ебись листопки ебу я баки попа висеть лошадиный жопаразрыватель!

— А оттак! — китаец обвёл по кругу район на юго-западе Токио. — От-Си Ебуя!

Лёха согнулся пополам, хохоча до слёз. Даже каменный Хватов сдался, выдав какой-то странный булькающий смешок.