Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 79

Она писала. Аккуратно, красивым округлым почерком, с правильной орфографией, как отличница. Письма приходили издалека — из каких-то северных поселков.

Писала, что устроилась, что люди вокруг — удивительно добрые, помогают, не дают скучать. Что воздух там чистый, небо огромное, и по вечерам над сопками горят такие звёзды, каких он никогда не видел в Москве. Недавно прислала фотографию: на чуть мутной, сероватой карточке — пушистый, смеющийся колобок в меховой куртке, среди чумов и оленей. Он смотрел долго, и чем дольше — тем яснее становилось: это ведь его Наденька, совсем взрослая.

А сегодня профессор мучился. Перед ним лежал конверт с Владивостокским штемпелем. Месяц назад, в начале мая его прислал тот самый наглый лётчик — для Нади. Письмо пахло керосином и тайной. Он тогда долго ходил вокруг, потом не выдержал и на правах родителя открыл его. Изрядно повозившись над чайником, будто пар мог смыть чувство вины, и прочитал. Лётчик написал много хороших слов, но… Промучившись несколько дней, профессор решил — не отправлять. Пусть останется здесь, вернётся Надя, тогда и прочитает. Москва, в конце концов, и так хранит слишком много чужих тайн и писем.

А сегодня он наконец решился проверить то, что выпало из того же конверта. Рложил на столе — лотерейный билет денежно-вещевой лотереи, сверился по газете, подвинул очки к переносице — и не поверил глазам.

Выигрыш. Настоящий мотоцикл. Новейшая модель — ИЖ-7 собранная на Ижевском машиностроительном заводе имени Сталина.

Он долго сидел, глядя на цифры:

— Ну и зачем Наде в тундре мотоцикл? Вокруг чума ездить или оленей пасти⁈ — тихо, с отчаянием произнёс он, потом вздохнул и налил себе ещё… — Или зачем мне в Москве мотоцикл? Что бы коллеги говорили о сумасшедшем профессоре?

За окном хрустел мартовский снег, солнце отражалось в стекле, а профессор Ржевский медленно повернул билет, будто не веря, что удача вдруг решила заглянуть к нему.

Профессор уселся за стол, подвинул к себе чернильницу, поменял перо — старое уже царапало бумагу, — и, немного подумав, начал писать, как будто снова разговаривал с ней на кухне — легко, с шутками.

«Приезжай, посмотришь, как твой старый профессор тут держится. И да! У меня тут для тебя — подарочек!»

Он поставил восклицательный знак, перечитал, улыбнулся, как будто и вправду уже слышал её шаги в коридоре, и аккуратно сложил письмо.

Начало июня 1938 года. Аэродром около Ханькоу.

Самолёт СБ, щеголевато расписанный гоминьдановскими звёздами, тяжело прокатился по бетонной полосе аэродрома в Ханькоу, будто нехотя расставаясь с землёй. Двигатели ревели натужно, воздух дрожал, потом машина слегка приподняла нос, вздрогнула и, набрав скорость, оторвалась от полосы. Серо-зелёный силуэт плавно ушёл в небо и вскоре скрылся в низких тучах, оставив за собой только рваную полосу выхлопа.

Валентин Андреевич стоял у края рулёжки, не сводя глаз с исчезающей точки. Шарф трепал ветер, пальцы вцепились в край кожаной куртки — будто и после взлёта он продолжал удерживать самолёт усилием воли.

Он потратил на это безумие целую неделю. За это время они с Хреновым успели раз двадцать поссориться до хрипоты, дважды едва не подрались, и уж сколько раз ему хотелось запустить в этого проходимца чем-нибудь тяжёлым — не сосчитать. Но, надо признать, результат всё же имел место: под самолётом теперь болталась одна из шести английских торпед, добытых ими в тех самых каменоломнях, где, по идее, должно было добываться только безумие.