История Кузькиной матери - Марьяна Брай Страница 8

— Это что, у нас вроде как порядок? – он даже не говорил. Он шептал, словно боялся спугнуть видение.

— Вроде как, – подтвердила я, подталкивая его внутрь. – Что смогла – сделала. Окна бы ещё помыть. Ты мне лучше скажи, рукодельник, вы здесь всегда жили? – я прошла к столу, давая ему время переварить шок.

А он переваривал. Стоял, хлопал своими огромными синими глазищами и шмыгал носом так, словно вот-вот собирался разрыдаться. Не то от счастья, не то от ужаса перемен.

Я вздохнула. Кажется, прошлая хозяйка этого тела была ещё той… неряхой. Что ж, тем проще будет установить новые порядки. Я молча ждала, когда у мальчишки закончится загрузка новой операционной системы.

— Давай, рассказывай, откуда снедь? – спросила я, решив, что лучшая тактика сейчас – это нападение. Или в данном случае дружелюбный допрос, чтобы разрядить обстановку, которая наэлектризовалась до состояния грозовой тучи.

Мальчишка сжал свой мешок так, будто в нем лежала не провизия на завтрак, а как минимум корона Российской империи. Он вскинул на меня свои огромные глаза, в которых плескалась такая смесь недоверия и страха, что мне стало не по себе.

— Кто это «вы»? – тихо спросил он. Я моргнула. Присела за стол, свела брови на переносице, прокручивая в голове наш короткий диалог. Он тоже опустился на табурет напротив, готовый, казалось, сорваться с места в любой момент.

— Ты про что вообще? – уточнила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Ты спросила… всегда ли «вы» здесь жили? – почти по слогам произнес малец, и я поняла, какой ляпсус допустила. Для него, одинокого мальчишки с больной матерью, это «вы» прозвучало как появление кого-то третьего. Невидимого и, возможно, опасного.

— А… вот оно что, – я шумно выдохнула, пытаясь изобразить на лице озарение, а не панику. – Да знаешь… сегодня проснулась и что-то с головой у меня…

— Ну, знамо дело, – неожиданно серьезно кивнул он. – Три дня лежала и не ела ничего. А потом и пить отказалась, мол, на тот свет пора, – он старался бодриться, но голос его предательски дрогнул на последнем слове, и в нем прорвался такой надрыв, что у меня внутри все похолодело.

Я замерла, пытаясь представить картину его глазами. Мать, единственный родной человек, лежит пластом и объявляет о своем скором уходе. А он, совсем ещё ребенок, не плачет, не бьётся в истерике, а бежит добывать яйца, печёт хлеб… Откуда в этом крохотном тельце столько взрослой стойкости?

Вся моя милицейская закалка и профессиональный цинизм дали трещину. Передо мной сидел не просто мальчик. Передо мной сидел маленький уставший мужичок, который выдюжил там, где сломался бы и взрослый.

— Вот, наверное, мозг немного от голода и потёк у меня, милый, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно мягче и теплее. – Что-то помню, а что-то будто туманом заволокло. Давай-ка я яишенку пожарю, пока угли в печи не остыли, – я бодро соскочила с табурета, решив делом доказать свои новые жизнеутверждающие намерения.

Но мальчишка не сдвинулся с места. Наоборот, он ещё сильнее прижал к груди свой мешок и уставился на меня так, будто я предложила не завтрак приготовить, а сплясать на столе канкан.

— Чего? – не выдержала я его взгляда.

— Ты же не умеешь, матушка, – прошептал он, и голос его становился все тоньше и тоньше, почти писком. – Ты и печи, как дьявола, боишься, – он смотрел на меня с неподдельным ужасом. И я поняла.