Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 82

Но толку от этих шести торпед — как от козла молока. Можно, конечно, его задро… задоить до смерти… Всё равно главную работу должны сделать бомбы. Взять нормальный боезапас, пройтись вдоль реки — по колоннам, по переправам, по кораблям — результата выйдет куда больше. Торпеда — красивая, мощная, но слишком уж капризная и одинокая штука для войны в китайских реалиях.

Однако отказаться от торпед оказалось выше сил политического и военного начальства. Пафос шести единиц грел души, как бутылка маотая — дико вонючей, почти токсичной водки — в холодный вечер. И вот уже Буров с Лёхой целую неделю крутили эти чугунные сосиски, ругались, матерились, разбивали пальцы о подвесы и в конце концов всё-таки умудрились пристроить английское изделие к единственному оставшемуся целым самолёту морского звена.

Перед самым вылетом Лёха ещё раз повторил Хватову порядок работы:

— Выйду на двадцать–двадцать пять метров и держу двести километров в час. Берём курс так, чтобы пройти прямо по носу того, кого решим топить. За метров шестьсот–семьсот сбрасываешь нашу «англичанку». Собственно, как страшно станет и… и покажется, что корабль закрывает весь передний блистер, — посмеялся Хренов. — В воде у неё крыльчатку напором раскрутит, двигатель схватит, и метров через сто взрыватель встанет на боевой взвод.

— Запомнил, командир! Всё будет в ажуре! — Хватов, конечно, употребил несколько иные выражения, подхваченные от командира; его было трудно поколебать сложностью задачи.

Лёха кивнул на бомбовый прицел.

— Торпедный треугольник считать прицела всё равно у нас нет. Да нам и не надо — при сбросе почти в упор.

И именно с этой болтающейся под брюхом «пиписькой», как сплюнул Буров, Лёха и ушёл в хмурое, низкое утреннее небо.

Начало июня1938 года. Побережье около устья Янцзы в районе Шанхая.

Вдали, за извилистой лентой притока Янцзы — Хуанпу, в лёгкой дымке утреннего тумана проступали расплывчатые очертания Шанхая. Со свойственным ему хулиганством Лёха, конечно, прочитал на карте Huangpu River как Хуянг-пу, но был жёстко поправлен бдительными старшими товарищами.

Лёха посмеялся над собой — тихо, почти беззвучно. Когда-то, в прошлой жизни, ещё там, в двадцать первом веке, он ездил в Шанхай на выставку, надеясь выловить среди павильонов пару толковых поставщиков. День был жаркий, влажный, с липкими запахами моря. Он шёл по набережной в центре Шанхая, оглядываясь на бесконечное человеческое море, и ощущал себя большим белым буаной, возвышающимся над китайской толпой как пожарная каланча над деревней.

В какой-то момент, глядя на широкую, буро-стальную воду под высокими мостами, Лёха совершенно искренне сделал комплимент китайцам:

— Янцзы у вас тут ничего такая, впечатляющая речка, раза в четыре побольше, чем наша Москва-река.

Китайские партнёры сначала замерли, а потом захихикали.

— Это не Янцзы. Это Хуанпу… приток, — выдавил китаец, утирая слёзы. — Всего лишь боковая речушка. Пятьсот, ну может, шестьсот метров шириной, не больше. До Янцзы ей как до Луны на рикше.

— В смысле? — Лёха искренне удивился и, недоумевая, спросил: — А вон океанские суда прямо в центре города?

— Конечно, — китайцы снова прыснули. — Это всего лишь приток большой реки. Янцзы — там, дальше. Вот она действительно большая.