1635. Гайд по выживанию - Ник Савельев Страница 85

Глава 15. Июнь 1635. Чума

Июньский зной в Амстердаме стал влажным и тяжёлым. Воздух над каналами, обычно подвижный и солёный, застыл, наполнившись запахами, которые в иное время уносил ветер. Даже липы на Херенграхте, казалось, цвели в этой духоте с едва выносимой интенсивностью.

В такую погоду новости приходят медленно и тонут в летней апатии. Но не все. Я зашёл в лавку мадам Арманьяк, чтобы передать очередную благодарность от Пьера Мартеля — на этот раз в виде крошечного флакона розовой турецкой воды. Лавка была пуста, и хозяйка сидела не за работой, а у приоткрытого окна, с веером в неподвижной руке. Её лицо, обычно собранное в маску ироничной отстранённости, казалось усталым.

— Месье Бертран, — произнесла она, не поворачивая головы. — Закройте дверь на засов, если не трудно. И подойдите сюда.

Я выполнил просьбу. Она отложила веер и жестом указала на стул рядом.

— Ваш подарок — как глоток прохлады в такую душную погоду. Поблагодарите месье Мартеля. Но сегодня у меня для вас новости не о моде на сукно.

Она помолчала, глядя в окно на пустынную в полдень улицу.

— Из Нюрнберга прибыл один человек. Врач, молодой француз, ученик тех, кто верит не в гуморы Галена, а в исследования, как его, ван Гельмонта. Он привёз с собой не товар, а рассказ.

Мадам Арманьяк обернулась ко мне. В её глазах не было страха. Была холодная, отточенная рассудительность.

— Нюрнберг заполнен беженцами. Там начался мор. Лихорадка, чёрные бубоны под мышками, смерть на третий день. Городские власти объявили, что это горячка от испорченного мяса. Но люди бегут из города. В основном на север, вдоль Рейна. По дороге в Голландию врач слышал схожие рассказы — из Венеции, из Милана, из Тулузы. Пока это ещё не эпидемия, а всего лишь искорки. Но искорки в сухой соломе.

Я слушал, и внутри всё сжималось в холодный ком. Чума. Слово, которое не произносили вслух, висело в воздухе между нами.

— Почему вы рассказываете это мне? — спросил я тихо.

Она наклонилась ближе, и её шёпот стал едва слышным.

— Один мой знакомый на днях вернулся из Лейдена. Он говорил там с трактирщиком. И трактирщик, жалуясь на дела, обмолвился, что на прошлой неделе в беднейшем квартале, у кожевенных заводов, разом умерла вся семья — мать, отец, трое детей. Со схожими признаками. Она идёт по торговым путям. Как и всегда.

Тишина в лавке стала густой, как смола. Снаружи доносился лишь ленивый крик чайки.

— Лейден, — прошептал я. Всего день пути по каналу.

— Именно, — кивнула мадам Арманьяк. — Теперь вы понимаете. Это не война, которую можно просчитать. Это слепая сила. Она не различает католиков и гугенотов, испанцев и голландцев, купцов и нищих. Она сожрёт и корабли, и грузы, и долги, и надежды. На бирже начнётся паника. Первым делом рухнут цены на товары из южных портов — французские вина, прованские ткани, испанские фрукты. Потом — на всё, что связано с портами вообще.

Её анализ был безжалостно точен. Я представлял себе это — крики на бирже, векселя, превращающиеся в пыль, корабли, застрявшие на карантине, склады, полные товара, который никто не купит.

— Что делать? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим.

— Что делает умный капитан, увидев на горизонте тучу? — она снова взяла веер и резко взмахнула им, разрезая тяжёлый воздух. — Он или ищет убежище, или готовит корабль к шторму. Расскажите Якобу ван Дейку. У него нюх на катастрофы лучше, чем у корабельных крыс. И скажите Пьеру, — она запнулась, и в её голосе впервые прозвучала не деловая озабоченность, а человеческая тревога, — скажите Пьеру, чтобы он был осторожен. Теперь любое перемещение людей, любые сети могут стать смертельной ловушкой. И не только из-за болезни.