Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2 - Алексей Хренов Страница 87

Лёха увидел его и махнул рукой, словно говоря — строй заход на посадку.

— Ну что, Чикен Легс? — смеясь, предложил Лёха Тимофею Тимофеевичу и остальной гоп-компании.

— Не-не-не! — дружно замотали головами Хватов, стрелок и сам помпотех Буров.

— Нам… как это, сейчас вспомню… голую жоп… Саня ссы… сейчас! Вот! — напрягся Буров. — Гулао жоу! Сань сы! Свинину в ананасах! Три раза!

— Четыре! Мне тоже проверенное! — видя такое доверие к блюду, произнёс Тимофей. — А что за Чикен Легс?

— Да ладно! Не можешь не знать, весь аэродром ржал две недели! — самым невозмутимым видом произнёс Хватов. — Ну как же!

Хватов подался вперёд, опёрся локтем о стол и с тем самым выражением человека, который сейчас поведает жизненную трагедию вселенского масштаба, начал:

— Мужики… Да вы не смейтесь сразу. У меня в школе вообще-то пятёрка была по инглишу. Ну как — пятёрка… иногда четвёрка, если училка злая в школу пришла, а мы ее глазами раздеть успели. Короче, подготовленный я, вон Хренов не даст соврать, он все слова, что я говорю, понимает.

Лёха тихо кивнул, прикусив губу — чтобы не заржать раньше времени.

— Так вот, — продолжил Хватов. — Пришли как-то мы с командиром в один модный китайский ресторан на европейской набережной. Шторы — как в театре, столы со скатертями — сразу буржуев видно, официант — вылитый местный министр иностранных дел. Я захожу и думаю — ну, живём!

Он сделал паузу для драматического эффекта.

— А там ещё мадемуазели русские рядом крутились. Ну, из местных, которые у нашего кинотеатра народ цепляют — приключений ищут, понимаешь? Шепчутся, хихикают, Хренову глазки строят, мне тоже, но как-то осторожно, будто я кусаюсь.

Экипаж хрюкнул, Хрюкин покосился в бок, но промолчал.

А Хватов продолжал с нарастающим пафосом:

— Сидим. Я смотрю на меню — ну там всё на заграничном написано, а у меня ж пятёрка по инглишу! Думаю, блесну знанием языка. Спрашиваю у официанта: мол, а какое у вас тут фирменное блюдо?

Он на меня смотрит так… благородно… и говорит: Чи-кен. Легс.

Хватов поднял палец вверх:

— А я ж грамотный! Семь классов! Инглиш — пятёрка! Куриные ноги! И выдаю ему по-ихнему, культурно: Ту порцион!

Стрелок зашёлся от смеха, Буров закашлялся в миску, Хренов отвернулся, чтобы его не выдало лицо раньше времени.

Хватов взмахнул руками:

— И вот несут. Красиво так ставят. Крышку снимают… А там!

Он сделал жест, будто раскрывает крышку гроба.

— Когти. Куриные. Жёлтые такие, длинные, с распухшей, глянцевой от тушения кожей и тонкими изогнутыми когтями. Четыре! И все четыре лапы на меня смотрят. Как будто сейчас запрыгают. Я даже вижу — у одной сустав так подрагивает, словно живая.

Он театрально закрыл глаза, словно вспоминая травму молодости.

— Я сижу. Помолчал и тихо так командира спрашиваю, а давно у курицы-то четыре ноги? Хренов рядом хрюкает, покраснел, плечи трясутся — понять не могу, то ли он ржёт, то ли ему стыдно. А официант стоит — гордый такой. Как будто принёс мне золотое яичко курочки Рябы на тарелке.

Мадемуазели, значит, как увидели это… одна сразу «ой!» и руки к лицу прижала, вторая просто дёру дала. В общем вижу, что о продолжении любви в кустах у нас с ними не может быть и речи.

Экипаж стонал от смеха.

Хватов продолжал:

— А главное, командир мой — Хренов — им всё переводит. Каждое моё слово дублирует. Я сначала думал: прикалывается надо мной. Не-е-е… проверил потом, он честно переводил.