Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 88

Она не останавливалась. Всякому знакомо чувство, когда чутье подсказывает, как поступить надобно. И будь супротив тебя хоть колдун, хоть целое войско, отступать негоже!

— Она помощи просит!

— Она тебя приманивает! Тварям Безлюдья нет веры!

— Я не верю, – отрезала Ирга, – я… Я знаю.

— Да стой ты!

Он догнал ее и завалил на землю. Стебли иван-чая хрустнули, Змеелов придавил девку всем телом.

— Ты обещала меня слушаться!

— Значит, соврала!

Болезненно важно стало утешить плакальщицу, и того важнее – поглядеть на нее. Хотя бы один, последний раз обмануться, увидеть знакомые черты.

Змеелов держал крепко. Пятерней придавил ей шею, ждал, пока одумается. А Ирга царапалась и кусалась, пачкала и без того натерпевшуюся рубаху. Наконец обмякла и попросила:

— Пожалуйста. Прошу тебя, поверь! Она не причинит нам вреда, я чувствую! Пусти меня к ней, пусти!

– Пусти меня к ней, пусти!

Женщина стояла у калитки, упираясь челом в резной бортик, и горько плакала.

– Пусти, Вас!

Но брат держал крепко, и Ирга никак не могла вырваться.

– Она велела не ходить за нею.

– Недоброе творится! Что-то злое! Пусти, прошу тебя!

– Мать приказала…

– Не слушай ее! Меня послушай, Василь!

Но он не отпустил ее тогда. Не отпустил, потому что матушка строго-настрого воспретила, а младший сын любил ее без меры и памяти и привык слушаться…

Как же жалел он после!

И как же жалела Ирга.

— Поверь мне!

— Я никому не верю, – ответил Змеелов.

Ответил и… отпустил.

Ирга вскочила и бросилась к плакальщице, но, когда была совсем близко, женщина повернулась к колдовке и вытянула в ее сторону обе руки: стой! А сразу после пропала. Девка так и замерла на краю поросшего травой крутого склона. Не останови ее плакальная баба, свалилась бы в овраг и наверняка не уцелела бы. Но самым страшным было не это, а то, что колдовка ошиблась. Плач был тот самый – прощальный горестный плач матери-кукушки. Но лицо… Лица у плакальной бабы не было. Только смазанная краска в обрамлении черного платка. Будто нарядная женщина слезами смыла и красноту со щек, и угольные полосы, которыми подчеркнула глаза.

Ирга запрокинула голову, чтобы самой не завыть, как до того выла лихозванка.

— Это не она…

Змеелов украдкой перевел дух.

— А ты кого ждала? – буркнул он. – Повезло еще, что она не по твою душу явилась.

Ирга облизала губы и глянула вниз.

— Как знать, – задумчиво протянула она.

На дне ямины, разметав руки и ноги, разинув побелевшую костяную челюсть в беззвучном крике, лежал скелет. Покойники молчаливы, а по костям не узнал бы имя погибшего самый опытный дознаватель. Но колдовке и не нужно было спрашивать. Она села и заявила:

— Это дядька Азар. Костылев батька. Плакальная баба оплакивала его.

Скелет лежал так, словно мужик свалился в овраг не далее как вчера. Дикие звери не тронули его. Нечистики и духи, птицы, кажется, черви и те не коснулись тела. Неужто сам лес оберегал его от осквернения, позволяя дождям и весенним паводкам медленно смывать покойника в землю?

Колдун скрестил руки на груди:

— Покойник и покойник. Это кто угодно может быть.

— Может быть кто угодно, – согласилась Ирга. – Но это дядька Азар.

— Азар так Азар, – не стал спорить Змеелов. Он мотнул головой в сторону лагеря. – Возвращаемся. Скоро светает, можно собираться в путь.