Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель Страница 89

— Завтра придёт Григорий Медведев, — сказала я. — Он заплатит.

— Тогда ждём.

Я вернулась на свое место, где меня оставил Алексей. Он всё ещё стоял у телеги, делал вид, что разглядывает колбу.

Он повернулся ко мне. Улыбнулся. Потом забрал пневмотрубку, расплатился с продавцом и вернулся ко мне.

— Это что такое? — спросила я.

— Пневмотрубка, — ответил он, почесав затылок.

— А для чего? — спросила я.

— Сам не знаю, — сказал он. — Может, пригодится.

Я промолчала, но про себя отметила: трубка хорошая, из толстого стекла, спаи аккуратные. Для парового котла — самое то, водомерное стекло. Но говорить ему об этом я не стала.

— Вы странный.

— Возможно, — он спрятал трубку. — Пойдёмте?

Мы пошли обратно. Он молчал. Я молчала. Но напряжение стало другим. Не враждебным. Не опасным. Тёплым. Как тот огонь, о котором он говорил.

Он вертел трубку в руках, смотрел на свет, потом на меня. У следующего прилавка остановился снова. На столах лежали разноцветные леденцы, пряники, орехи в сахаре. И сахарная вата — пушистая, белая, на палочке.

— Люблю ее, — сказал он, беря две.

Одну протянул мне.

— Что это? — спросила я.

— Вы не пробовали?

— Нет.

Он удивился, но ничего не сказал. Я отщипнула кусочек. Сахарная вата растаяла на языке — сладкая, невесомая, как облако. Я никогда не ела ничего подобного. На станции и в карантине сладости были только в леденцах X-152 — твёрдых, приторных. В академии не до сладостей было. А это... это таяло.

— Вкусно, — сказала я.

Он улыбнулся.

— А леденцы? — он кивнул на разноцветные шарики в банке. — Тоже не пробовали?

— Не довелось.

Он взял один — красный, блестящий — и протянул мне. Я положила в рот. Кисло-сладкий, с фруктовым вкусом, которого я не знала. Манго? Гранат? Я не умела определять.

— Нравится?

— Да, — сказала я. — Спасибо.

Он купил горсть и ссыпал мне в карман.

— Это зачем?

— Чтобы было, — он пожал плечами. — Дорога обратно с леденцами интереснее.

Мы гуляли. Просто гуляли, без цели. Смотрели на товары, на людей, на небо. Он рассказывал о городе, о ярмарке, о том, как в прошлом году здесь чуть не случился бунт из-за драки купцов. Я слушала, иногда кивала. Интересно было. С ним.

— Вы читаете? — спросила я, заметив книжный прилавок.

— Люблю, — сказал он. — Особенно путевые заметки. О дальних странах, о морях, о том, как живут люди за горами.

— А я люблю технические журналы, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Технические?

— В деревне у соседа были, — быстро поправилась я. — Он механик. Давал посмотреть картинки. Очень красивые.

— Понимаю, — сказал он, но в глазах мелькнуло сомнение.

— А погоду вы любите? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Дождь, — сказал он. — Когда можно сидеть дома, зажечь лампу, взять книгу. И чтобы никто не трогал.

— А я люблю грозу, — сказала я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Почему?

— После грозы воздух свежий, искристый, — сказала я.

Он кивнул.

— А музыку? — спросила я.

— Тишину, — ответил он. — Тишина — лучшая музыка.

Я не знала, что сказать. Потому что понимала его. Тишина в шкафу, когда за дверцей ходят сущности — это не та тишина. А та, когда можно выдохнуть, когда никто не ждёт от тебя подвига, когда можно просто быть — это музыка.

— Я тоже люблю тишину, — сказала я.