Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 91

— Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла?

Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слезы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак не горькие думы.

— Маму…

— Умерла?

Колдовка пожала плечами:

— Нет, наверное.

— Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла.

— Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?!

— Что не так-то? Или лучше детей бросить?

Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но все же встала на защиту матери:

— Она плакала! Она не хотела.

— Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом…

— Ее зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто ее и может поносить, то я! А ты не смей даже рта…

Змеелов ухмыльнулся:

— Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела…

У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к ее семье? К тому, что от семьи осталось.

— Ты говорил с ней?

— Говорил. И с ней. И с Василем. И, почитай, со всеми в деревне.

Пальцы у колдовки похолодели. Говорил… И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже?

— Что узнал?

— Что в Гадючьем Яре шибко не любят чужаков.

Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть, догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит.

— Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих.

— Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту… Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть ее.

— Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить.

— Да ты сама за себя не решаешь!

— А ты?

Он прикусил язык. Ирга продолжила:

— Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда все мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет.

— Ты про Звенигласку говоришь?

— Наверное.

Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, казалось готовые прорезать кожу, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца.

— Василек отчего-то почти не помнит ее. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить…

— А ты?

Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос ее звучал ласково, как песня.

— Она была красивой. Самой красивой на всем белом свете. От нее пахло сеном и влажной землей. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчелы носились по двору, как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так.

Легкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому, что захотелось, а потому, что иначе стало невозможно.

— Она пела. Много, почти все время. Пока на кухне или во дворе… Василек не помнит. Пела она плохо. Но… лучше всех, понимаешь?

Змеелов понимал, потому не ответил.

— А еще она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила… Я должна ненавидеть ее, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то…