Проклятие рода Прутяну - Лизавета Мягчило Страница 93

Следующий раз, когда Опря пришел в себя, он уже лежал на соломенном матрасе в углу камеры. Жирная крыса, усевшаяся на его животе, еще пару раз жадно дернула его за окровавленный карман рубахи и, когда ткань не поддалась, возмущенно пища, вприпрыжку унеслась в темноту угла, где продолжила копошиться. Наверняка лелеяла надежду, что контрсоломанар вновь потеряет сознание, а она сумеет добраться до чего-то более съестного. Носа, например.

Шаги за решеткой он не услышал – почувствовал. Так приближается неизбежный рок. Так уверенно шагает боль, несущая агонию и смерть. Так идет Хозяин.

Иоска протяжно застонал, принимая вертикальное положение. Камера тут же качнулась, хлынула носом кровь, и его вырвало на угол матраса. Едва не завалившись в зловонную лужу, он отшатнулся и снова оказался лежащим на лопатках. Прижатый собственной немощью, беспомощностью. От напряжения на шее взбухла вена, Иоска натужно зарычал, снова уселся, упрямо потряхивая головой.

Слабый соломонар – мертвый соломонар. Немощность здесь карается смертью и огненной геенной. Харкай кровью, разлагайся изнутри, будь почти мертв, но встреть Хозяина достойно.

Шаги затихли, а спина Иоски напряглась, он склонил голову, до рези вглядываясь в земляной пол. Стараясь дышать медленно, размеренно. Сколько бы веков ни прошло, он боялся. Каждый из них раболепно любил своего создателя и ужасался одновременно.

Волосы у виска затрепетали от чужого тягостного вздоха, дегтярная тень накрыла скрюченного в поклоне на матрасе контрасоломонара.

«Мое заблудшее несчастное дитя…»

— Прошу… нет…

Сухой щелчок собственных костей, запрокинутая голова и удар о матрас.

Боль. Больбольболь…

Она жрала его изнутри, перемалывала кости в крошево, тянула и разгрызала жилы. Лакала кровь. Бурлила внутри, выжигала все. Оставалась лишь она.

И Опря кричал. Скрюченными судорогой пальцами пытался зацепиться за матрас, остаться в этой реальности. В которой черти не накручивали его кишки на вилы, не вытягивали жилы, злобно хохоча, не выдирали глазные яблоки.

Иоска задыхался, захлебывался собственным криком и слезами. А тихий голос продирался через проклятые сгустки боли, заставлял плясать его, прикипая голым боком к адовой сковородке, почти нежно поучал.

«Переродившийся в утробе Шоломанса навсегда здесь и останется. Мое самонадеянное глупое дитя, ты научишься, ты вспомнишь: жемчужина лежит на дне морском, а падаль плавает на поверхности. Человеческие жизни ничто. Человеческая слабость ничто. Человеческая бренность ничто».

Еще чуть-чуть. Еще немного, и все закончится.

Он давно охрип, пока трещали его кости, выворачивались с громкими щелчками суставы, Иоска давился воздухом и слезами. Жалкий сопляк, которому суждено сдохнуть в застенках бывшей школы. Слабак.

Он молился о скорой смерти.

Казалось, болеть уже нечему. На матрасе больше не осталось Иоски – освежеванный кровоточащий кусок мяса, сплошной оголенный нерв. Выжженное ничто. Пустота.

Ни на миг он не потерял сознания. Ни когда кости ломались, ни когда они срастались обратно. Каждая секунда в собственном теле, пока он с хрипом глотал воздух, прижимаясь разбитым лбом к холодному полу, казалась проклятием.

Дьявол любил воспитывать своих детей. Он был благодушен, оставляя девять из десяти живыми. И они невероятно редко совершали ошибки.