Белая королева - Евгения Сафонова Страница 97

Его взор обращается на Чародея, и я понимаю: ему, не прошедшему с моим спутником той же долгой дороги, ведомо о нём то, чего я до сих пор не знаю.

Впрочем, Белую Королеву и все истории, что она может поведать, лесной король знает не в пример лучше.

Мы поднимаемся из мрака обратно под небо. Свет бьёт в глаза, когда мы вновь проходим сквозь ворота дубовых корней. Стоит мне оглянуться, их уже нет: лишь скалистый склон холма под дубом.

Я высвобождаю звезду из-под плаща, и мы углубляемся в лес, следуя туда, куда она ведёт нас.

Лес фейри так же стелет нам под ноги зелень трав, переливается всеми оттенками лета, шелестит живой листвой, которой нет места в начале зимы – и всё же она здесь, пропускает солнечные блики и щекочет ноздри свежей кислинкой. Под ногами дрожат жемчужные капли ландышей и синие звёзды васильков.

Лес любопытен и хочет поиграть. Я вижу надёжные утоптанные тропы, тут и там возникающие среди травы, – стоит пройти мимо, как они пропадают. Вдоль нашего пути к дубовым стволам жмутся кустарники, на которых ждёт малина, крупная, как напёрсток, и ежевика, готовая окропить язык и губы тёмным соком. Порой мне кажется, что я слышу вдали эхо чьих-то голосов, замечаю в чаще дрожащие живые огни, исчезающие под другим углом зрения.

Так много запретов. Так много искушений.

Сколько путников поддалось им, чтобы сгинуть в этой чаще навеки?..

Дорогой я рассказываю Чародею то, что услышала накануне от лесного короля. Очередную мёртвую быль он впускает в себя без удивления.

— Ещё двое несчастных детей, – подводит он черту вздохом, смешивающимся с шуршанием травы. – Надеюсь, они покоятся с миром. Хотя не уверен, что эта сказка стоила нашего визита.

— Ваше исцеление стоило. Как и короткая дорога до северных пустошей.

— Я бы как-нибудь выкарабкался. Но отрадно, что ты обо мне беспокоишься.

— Возвращаю вам любезность.

Наши слова – где-то на тонкой грани между иронией и искренней благодарностью, и впервые за очень долгое время я ловлю себя на улыбке.

На глаза попадаются красные капли земляники. Я вслух вспоминаю о том, как ты рвал её для меня; Чародей зачем-то спрашивает, что ещё я люблю из еды, и, пока мы идём, от грёз о любимых лакомствах я перехожу к рассказам о днях, когда жив был отец.

Картинки, в моей памяти всегда окрашенные в тёплые пастельные тона, на сей раз кажутся серыми. И почему-то я не могу с обычным жаром превозносить отца, которого считала лучшим на земле.

— Ты очень любила отца, – приходит на помощь Чародей, когда я в очередной раз запинаюсь. – Такое дитя можно пожелать любому родителю.

— Едва ли, – бормочу я едва слышно, но он слышит.

— В этом мире мы – камешки, падающие в воду вечности и в ней исчезающие. Всё, что остаётся от нас, – расходящиеся по воде круги. Когда вода поглощает нас, лишь одно становится важным: сколько было в нашей жизни любви. Сколько людей будет с любовью вспоминать тебя, прежде чем сами навек не уснут. Сколько любви мы подарили тому, кто провожает тебя в последний путь. Сколько любви он сам подарил тебе. И всё, что не было додарено, тяжелейшим грузом остаётся в душе. – Рука Чародея вновь ложится на моё плечо. Прикосновение на сей раз лёгкое, деликатное, но я вспоминаю прежние слова спутника, слышу скрытую боль в его голосе – и понимаю всю тяжесть, которая стоит за этим жестом на самом деле. – Я понимаю, тебя убеждали, что ты – не такая. Но ты уникальная, как любой ребёнок, особенно одарённый, и ты отдавала брату и родителям самое важное и самое ценное, что у тебя было. Мне жаль, если они не способны были этого ценить.