Соткана солью - Полина Раевская Страница 108

Я не хочу думать, о чем они там с Красавиным договорились, но не думать не могу.

В груди печёт, сжигает нервы напалмом и травит удушливым, едким дымом предположений.

Я представляю, как Красавин касается этой девочки, ласкает ее, как меня, целует и наверняка думает, какой он дурак! Ведь столько времяни потратил на какую-то иссохшуюся невротичку и ее придурь. Понятно, что я накручиваю, но легче от этого понимания не становится, только мучительно стыдно, и в то же время зло берет.

Зло, прежде всего, на себя! За то, что прошла всего неделя, а я уже приручилась и привыкла настолько, что, видимо, считаю Красавина своим. И сколько не повторяю себе «не твоё оно, и не надо тебе», все равно на части рвёт и скребется яростно с рыком, требуя сорваться и показать…

Что именно? Я и сама не знаю, ведь по сути смысла в этом никакого, маята одна.

К счастью, приезжает Монастырская, и мне удаётся ненадолго отвлечься от переживаний.

Сваха из меня получается вполне себе годная, тем более, что хвалить и восхищаться Надюжкой сам боженька велел, но Анри оказывается крепким орешком.

Монастырская, как только не изгаляется в попытках заинтриговать его, и высечь искру, а тому хоть бы хны, улыбается вежливо, продолжая оказывать знаки внимания исключительно мне. И тут бы порадоваться: наконец-то, нашелся мужчина, выбирающий исключительно меня, но мне от этого лишь горше.

Когда очередная попытка Монастырской выйти на более тесный контакт оборачивается неудачей, и Надя жестами показывает, что умывает руки, я едва обречено не взываю. Хорошо, что звонит телефон, и у меня появляется причина ненадолго покинуть столик.

Спешу в туалет, не глядя, отвечая на звонок. Меня тут же оглушает грохот музыки, смеха и разных голосов.

— Капустка, ты здесь? Уже знаешь, что твой Щеночек победил? – перекрикивая всю эту жуткую какофонию, хвастается Красавин и тут же кричит кому-то со смехом. – Да подожди ты, дай переговорю. Ло? Ты слышишь?

— Слышу. Рада за тебя, – выдавливаю кое-как, не в силах справиться с подступившей, удушливой желчью. Она обжигает нутро и давит в труху обрушившееся облегчение от того, что Красавин, судя по голосу, в порядке и полон энергии, и сил. Полон настолько, что наверняка и на “договорённости” хватит после боя.

Эта мысль вспыхивает непроизвольно, я пытаюсь ее нивелировать, забить разумными доводами, но, будто в противовес Красавин сообщает:

— Детка, не слышу ни хрена. Тут вечеринка в честь победы. Я бы с удовольствием свинтил к тебе, но сама понимаешь…

О, да! Более, чем понимаю, – проносится едкая мысль, однако я не хочу выставлять себя задетой и излишне заинтересованной, да и портить Красавину триумф ни к чему, поэтому вслух бросаю максимально нейтральное:

— Не проблема. Развлекайся.

— Ты не хочешь приехать?

— Зачем? – прорывается все-таки горькое, обиженное, привыкшее быть на вторых ролях, но не смирившееся с этим.

— Поздравить меня, например, – отзывается Красавин непонимающе и вместе с тем язвительно. Меня же едва не разрывает от желания высказать все, что я думаю об исполненной “шоу-программе”, но это унизительно снова быть той, что ревнует, бесится и переживает, пока мужчина в ус не дует и развлекается с явным ощущением “а че такова?”.

— Думаю, тебя есть кому поздравить, – не удержавшись, все-таки отпускаю шпильку, и она попадает точно в цель.