Соткана солью - Полина Раевская Страница 118

Богдан Красавин – тот самый единорог среди сильного пола и, глядя на него, делающего последние рывки перед оргазмом, меня накрывает от одной лишь мысли, что он сейчас кончит в меня.

Крупно задрожав, заломив брови от остроты нахлынувшего удовольствия, я распадаюсь на миллионы маленьких, захлебывающихся восторгом Ларис, меня скручивает, будто в диком припадке, я дрожу, плачу и едва не сползаю на пол, но Богдан крепче сжимает меня в своих объятиях и, глубоко толкнувшись напоследок, протяжно выдыхает оргазменный стон, зарывшись лицом мне в волосы и изливаясь внутри меня в презерватив, а я на волне нахлынувших инстинктов жалею, что не в меня без всяких преград, ибо от таких мужиков, однозначно, надо рожать.

Усмехнувшись бродящим в голове глупостям, наконец, выдыхаю и встречаюсь в зеркале с вопросительным взглядом. Хочу ответить, что это я так – о своем, но Богдан уже интерпретирует по-своему.

— Дай мне минутку и все сделаю нормально, помедленнее будем, лады? А то разогнался. Просто в тебе так охуенно, заводишь меня дико.

Он с чувством целует меня в щеку, крепко сжимая в объятиях, а я просто хлопаю ресницами, едва сдерживая желание сказать: “Милый, твое “не нормально” – лучшее, что со мной случалось в этой жизни, пощади бедную женщину, пожалуйста. Не дай ей окончательно разочароваться в двадцатилетней, спущенной в унитаз, личной жизни”.

Увы, дает. Так дает, что я срываю голос и во время очередного оргазма заливаю кровать сквиртом объемом с Байкал.

Так стыдно и неловко мне еще никогда не было. Происходящее походило на шок, срыв, лихорадку. Будто сместились полюса, и пришли в движение глубоки воды. Землетрясение. Взрыв!

Однако, разрушенная к утру под ноль, я смотрела на засыпающего Богдана, вела кончиками пальцев по его шее, касаясь изгиба челюсти, рассматривая детально его красивое лицо, и думала, что может, это все-таки не катастрофа? Не разрушительное события, а обновляющее?

В любом случае, я заслужила это – хоть раз побыть сытой, удовлетворенной, желанной, красивой, даже, если нет ни грамма уверенности в завтрашнем совместном дне и при взгляде на красоту, молодость этого мальчика все, что осталось от моего сердца, мучительно тянет в груди пониманием – это временно.

— Чем грузишься, дроля? – приоткрыв один глаз, сонно бормочет Богдан. Утомился бедненький, хотя я не лучше, но мне, по крайней мере, не нужно было кого-то профессионально отмутузить на потеху миллионной толпе.

— Что такое “дроля”? – не видя смысла рассказывать о своих очередных, сомнительных думках, спрашиваю то, что всю ночь не давало покоя.

Богдан хмыкает и, окончательно проснувшись, приподнимается на локтях.

— Не скажу пока, а то испугаешься, – парирует он с усмешкой.

Я заинтригованно приподнимаю бровь и открываю рот, чтобы-таки докопаться до истины, но Красавин меня опережает.

— Давай лучше обсудим планы на Новый год.

— А что, есть предложения?

— Есть, – звучит очередной абсолютно неинформативный ответ.

— И-и?

— Пусть будет сюрприз.

Он с загадочной улыбкой тянется ко мне и чувственно целует, шепча почти умоляюще:

— Соглашайся, Капустка, обещаю, тебе понравится.

И я не знаю, какой черт меня дергает. Голова идет кругом от хаотичных, бессвязных мыслей. Они, как каша, попробуй разбери, но все, как одна с неоновой, розовой подсветкой и четкой уверенностью: если Богдан Красавин обещает – значит, так и будет, поэтому я соглашаюсь.