Жестокий никах: моя сестра заняла мое место - Мила Реброва Страница 12

Мне кажется, что пол уходит из‑под ног. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. В ушах шумит, сердце бьётся так громко, что я перестаю слышать собственное дыхание.

Это не может быть правдой.

Мне показалось.

Я неправильно поняла.

Зять не может так разговаривать со свояченицей.

Зять не может закрываться с ней в комнате.

Зять не может бояться, что «она увидит».

Я стою, прижатая к стене, и не могу сделать ни шага. Тело не слушается. Голова будто отключается, оставляя только гул и пульсацию в висках.

Дверь резко открывается.

На пороге появляется Ада.

Распущенные волосы, чуть растрёпанные, как после сна. Платье поправляет на ходу. И на плечах у неё — мой кардиган. Мой. Тот самый, в котором я раньше ходила по дому, в котором встречала Рамзана с работы, и который он так любил.

Мир на секунду сужается до этой детали.

Ада вздрагивает, заметив меня. В её глазах мелькает удивление — короткое, мгновенное. Потом она собирается и улыбается. Спокойно. Уверенно. Так, будто всё в порядке.

— Аза? — говорит она мягко. — Ты почему здесь? Тебе же нельзя так много ходить.

Она делает шаг ко мне, будто хочет помочь.

— Почему на тебе мой кардиган? — спрашиваю я тихо.

Голос дрожит, но я держусь. Мне важно услышать ответ. Любой. Даже самый глупый.

Ада смотрит на себя, пожимает плечами и улыбается ещё шире.

— Ой, прости, — говорит она без тени смущения. — Я не хотела тебя будить, поэтому не спросила. Ты же почти не встаёшь, подумала, он тебе пока не нужен, а я замерзла.

В этот момент из комнаты выходит Рамзан.

Он смотрит на меня холодно, раздражённо, будто я застала его за чем‑то неприятным, но не постыдным — а просто неудобным.

— Ты что здесь делаешь? — бросает он. — Подслушиваешь?

Мне становится физически плохо. Ноги подкашиваются, и я сильнее вжимаю костыли в ладони.

— Я шла на кухню… — выдыхаю я. — Мне нужна была вода.

— Конечно, — усмехается он. — Вода. Не могла попросить? Или тебе нравится устраивать сцены?

— Я просто хотела сама, — шепчу я.

— Сама? — он смотрит на костыли и морщится. — Не смеши. Иди в комнату. Не хватало ещё, чтобы ты тут падала.

Он даже не смотрит на Аду. Даже не спрашивает, почему она была в его комнате. Будто это нормально. Будто так и должно быть.

И именно это ломает меня окончательно.

Если бы там не было ничего — он бы растерялся.

Если бы там не было ничего — он бы испугался.

Если бы там не было ничего — он бы объяснил.

А он злится на меня.

Я разворачиваюсь и иду дальше, к кухне. Каждый шаг теперь даётся тяжелее не из‑за тела — из‑за головы. Из‑за мыслей, которые я пытаюсь остановить.

«Тебе показалось».

«Ты устала».

«У тебя стресс».

«После родов так бывает».

Я повторяю это снова и снова, как молитву. Потому что иначе придётся признать то, что признать невозможно.

На кухне я наливаю воду. Стакан дрожит в руках. Я пью жадно, захлёбываясь, и чувствую, как слёзы катятся по щекам. Я не вытираю их. Мне всё равно.

Я возвращаюсь в комнату к сыну. Сажусь в кресло, прижимаю его к себе. Он тёплый, тяжёленький, мирно сопит. Его дыхание ровное, спокойное. Он не знает ничего. И мне хочется, чтобы он никогда не узнал.

— Мне показалось, — шепчу я ему, гладя по спинке. — Слышишь? Просто показалось…

Но где‑то глубоко внутри, под всеми этими оправданиями, сидит другое чувство. Тяжёлое. Липкое. Настойчивое.