Соткана солью - Полина Раевская Страница 136

— Вот как? – вздергиваю бровь, кривя рот в едкой усмешке, хотя внутри больно сжимается от этого “права не имеешь”.

— А чему ты удивляешься? – нависнув надо мной, уточняет Богдан с таким равнодушием и холодностью, что мне хочется себя обнять. Я уже отвыкла от него такого – чужого, грубого, бескомпромиссного, – и теперь не знаю, что делать.

— Не должна? – выдыхаю едва слышно.

— Не знаю, ты же у нас устанавливаешь границы, – прилетает мне заслуженный упрек, а следом жесткое. – Вот тебе мои: можешь сколько угодно вываливать своего невменяемого дерьма на меня, но моих близких не смей трогать!

— Твоих близких? – вырывается возмущенно с жирным намеком на Лалечку.

— Да, тех, кем ты быть отказываешься, – чеканит Красавин, ничуть не уступая и не собираясь ни извиняться, ни оправдываться, что отзывается еще большей болью и смятением.

— Так это попытка отыграться? Ты обиделся? – прячу свое уязвленное, раненное за привычной, ядовитой броней.

— Это то, что ты посеяла, дроля, я просто принимаю твои правила, – ответ звучит спокойно, но это “дроля” – как издевка, и мне хочется разреветься от какой-то незримой потери и того, что я все-таки все испортила, доканала и теперь в самом деле получаю то, что заслужила.

— То есть сваливаешь свое мудацкое поведение на меня? – пытаюсь обвинить в газлайте, хотя сама не уверена, что это он. Богдан тяжело вздыхает, будто прося у высших инстанций сил, а потом объявляет:

— Нет, просто сваливаю.

И в самом деле разворачивается, и идет к двери, а меня это настолько обескураживает, что не могу смолчать. Все внутри кипит невысказанное, не успокоенное, неопределенное.

— Вот так просто, даже не извинившись за грубость? – бросаю вслед, сама не зная, чего добиваясь. Но в итоге Богдан замирает, запрокинув голову, вновь втягивает с шумом воздух, а потом, резко развернувшись, пересекает коридор в несколько шагов, и заключив мое ошарашенное лицо в ладони, целует меня, точнее просто впивается до боли в губы и держит так несколько долгих секунд.

— Извини меня, я сорвался, – шепчет иступленно. – Мне жаль, мне очень жаль. Надеюсь, теперь тебе стало легче. Твое самолюбие удовлетворено?

Он смотрит на меня пристально, а я не вижу ничего. Все расплывается, идет выедающей глаза рябью, потому что никакое это не самолюбие, совсем не оно, иначе я бы не разрыдалась позорно, хватаясь за этот проклятый, колючий свитер, как за спасательный жилет.