Соткана солью - Полина Раевская Страница 140

Будто читая все это на моем лице, у Богдана вырывается смешок, и он неверяще качает головой.

— Дроля, это…

— Несправедливо? – уточняю с сахарной ехидцей, издевательски приподнимая бровь.

— Слишко. Даже для тебя.

Это «даже» задевает за живое, и хочется его оправдать.

— В самый раз, Богдаш, а тебе, если не по карману, так оставайся при своих принципах, я ведь не прошу и не настаиваю, вон даже чемодан собрала.

Кивнув в сторону искомого, расплываюсь в ядовитой ухмылке. Красавин, облизнув свои порнушные губы, прикусывает нижнюю и тоже ухмыляется.

— Хочешь скрутить меня в бараний рог? – спрашивает почти весело.

— Нет, милый, просто задолбалась быть на вторых ролях. Это всего лишь вопрос приоритетов, который требует, как ты это называешь, пруфов.

Несколько долгих секунд Богдан переваривает услышанное, а потом начинает смеяться.

— Детка, ты же понимаешь, как это по-детски?

Я хмыкаю и абсолютно индифферентно пожимаю плечами.

— И что?

Богдан снова смеётся, но это ироничный смех задолбавшегося человека, который явно исчерпал все аргументы и не знает, что ещё сказать. Я бы посочувствовала, потому что знаю, каково это – биться головой об стену, но я устала быть удобной и принимающей, пока об меня вытирают ноги.

— Послушай, Ло…

— Нет, это ты послушай, – мгновенно взрываюсь, поняв, что меня вновь пытаются поставить в нужную позу. – Мне плевать, как это выглядит: жестоко, смешно, глупо или по-детски! – чеканю по слогам, прожигая диким взглядом. – Если мужчина хочет быть со мной, он выбирает меня, даже, если я не права! Такие у меня условия. Принципиальных, добреньких и готовых мной поступиться при случае и без тебя хватает. Сейчас дверь открою, любого с улицы свистну, и разложит мне тут и за справедливость, и за человечность, и за бог знает, что. Так в чем тогда ты мой, если ничем не отличаешься от любого? В чем тогда смысл этого всего, раз оно только на словах? Не тащи меня к своим родственникам, не называй «дролей», не смотри так, будто я что-то значу, раз оно все с оговорками! У меня уже так было, и мне больше не надо. Я хочу честности. Хочу, чтобы меня принимали и выбирали даже, если я – несправедливая сука и ревнивая стерва. А нет, значит засунь себе свои «моя-твой» в…

Красавин не позволяет мне закончить, обхватывает мое лицо руками и вжавшись лбом в мой, смотрит в глаза и выдыхает в губы:

— Боже, какая же ты…

— Какая? – бросаю запальчиво, готовая отстаивать себя до самого конца, даже если внутри все горит от желания сдаться.

— Как судорога: больная, изводящая, – выплевывает Богдан, опаляя губы выдохом, отчего их начинает колоть от дразнящей, настойчивой близости красавинских, но гордость сильнее.

— Так брось, не мучайся.

И он бросает. Прямо на кровать, выбивая из меня дух. Пока я пытаюсь прийти в себя, барахтаясь в пледе и подушках, он скидывает с себя пуховик и, расстегнув джинсы, лезет следом.

У меня глаза на лоб.

— Какого черта ты твор…

— Замолчи! – обрывает он, схватив меня за лодыжку и подтянув к себе. Охренев от таких заявочек, начинаю брыкаться, но он ловко переворачивает меня на живот и наваливается сверху.

— Ты совсем? Что ты себе позволяешь? Кем себя мнишь вообще? – рычу, задыхаясь от тяжести его мощного тела и абсолютной бесполезности моих потуг вырваться.