Соткана солью - Полина Раевская Страница 143

Поэтому, пока Димочка на переднем сидении сверяет, что сегодня еще по расписанию, я прислоняюсь к Богдану сбоку и переплетаю наши пальцы, пока навязанный-таки Майбах мчит нас по заснеженной дороге. Богдан удивленно поворачивается ко мне и приподнимает вопросительно бровь. Качаю головой и кладу ее ему на плечо. Богдан, улыбнувшись, касается губами моего лба и меня просто размазывает от топящей с головой нежности.

— Ребята тебя просто боготворят. Часто навещаешь их? – спрашиваю тихонько, не в силах держать впечатления при себе.

— Нет, времени теперь в обрез. Раньше бывало проводил тренировки, помогал, впрягался в их проблемы. Мы же тут одна семья, считай. Много ребят из неблагополучных семей, так что дерьма у них хватает – вот Михал Василич нянькается, как со мной когда-то, я поддерживаю материально – так и живем… Ребята все это, конечно, знают, понимают, и думаю, благодарны.

— Мне кажется, дело не только в благодарности. Ты для них надежда, что и они однажды так смогут, что талант и упорство – не пустой звук.

Богдан хмыкает, не скрывая иронии.

— Талант и упорство, конечно, не пустой звук, – тяжело вздохнув, поясняет он, – но, к сожалению, далеко не решающий на пути к успеху. А мой пример и вовсе так себе – только по вершкам красивая, чисто – киношная история бедного мальчика, которому не давали возможность проявить себя. Копни глубже, и херня полезет – мальчик окажется не таким уж бедным…

Он морщится и отводит взгляд. Я понимаю, что ему неприятно про это говорить, но не могу удержать язык за зубами.

— Это как-то связано с твоей… эм… первой женщиной? – уточняю с неловкой осторожностью, боясь испортить только-только наладившееся настроение, на что Богдан реагирует напряженным смешком, а потом выдает шокирующее:

— Моя первая «женщина», Капустка, случилась в тринадцать в какой-то заброшке на обоссаном матрасе, где мы, угашенные в ноль, не понимали, кто, что и зачем. Сама понимаешь, я даже не помню, как она выглядела.

Меня пробирает дрожь брезгливости, стоит представить такой первый раз, да и жизнь в целом, но к чему сей шок-контент, я понимаю и переводить фокус внимания не собираюсь.

— Думаю, ты понял, что я имею в виду, – произношу с нажимом, Богдан с шумом втягивает воздух и заметно похолодевшим тоном отвечает:

— Понял, дроля, но обсуждать не хочу. Во всяком случае, в ближайшее время.

— Если ты стыдишься, что был на содержании у взрослой…

— На содержании? – изумленно повышает Богдан голос и, помедлив, начинает громко смеяться, отчего Димочка, оторвавшись от трех своих телефонов, с любопытством оглядывается на нас.

Заметив это, Богдан нажимает на кнопку, поднимая перегородку.

— Детка, я не знаю, что там бабуля тебе наплела, – все еще смеясь, пытается он объясниться, – но это не то, что ты думаешь. И я это говорю не потому, что мне стыдно или еще что-то, просто… В общем, Агриппина была творческим человеком, и то, что между нами происходило, не уложишь в обычные, понятные рамки. Да, она мне очень сильно помогла, и если коротко: все действительно можно свести к банальному «дашь на дашь», но это «дашь» не было примитивным. Возможно, однажды я расскажу, но пока… Без обид, дроля, это слишком личная тема, да и совсем не новогодняя.

Он неловко отводит взгляд, мне же ничего иного не остается, кроме, как кивнуть.