Соткана солью - Полина Раевская Страница 160

К счастью, пустившись в пространные рассуждения о любви, Надя меняет тему, и охватившее меня чувство падения в бездну сходит на «нет».

— Какие планы на день рождения?

— Особо никаких. Сорок лет не празднуют же.

— Надо праздновать! Сорок – самый сок, твой мальчик тому подтверждение, – она играет бровями, я закатываю глаза и начинаю шинковать капусту на салат. Меня напрягает эта тема, но Монастырская, наполнив вновь бокал, продолжает. – Кстати, он будет? Я бы познакомилась.

— Ага, усажу рядом с детьми напротив мамы.

— Хотела бы я на это посмотреть. Федоровну точно удар хватит, – смеётся Надька, я бы тоже посмеялась, если бы не была уверенна на все тысячу процентов, что мою мамочку никакой удар не хватит, напротив – она еще тысячу раз воскреснет, чтобы сгноить меня со свету за такой «позор» и «разврат».

Честно, меня даже реакция детей меньше страшит, чем Людмилы Федоровны, если она, не дай бог, прознает. Что на меня обрушится – уму непостижимо, поэтому ни о каком Богдане на моем дне рождении речи быть не может, да и вообще…

— А что насчет мистера «Пропуск в трусики»? – прыснув, давится Монастырская шампанским, явно уже хорошо окосев.

— Ничего, он на меня после того ужина обижен и разговаривает теперь исключительно по делу.

— Во-от, значит, надо пригласить. Обиженный инвестор – это плохо.

Сказать, что я удивлена – не сказать ничего. Приподнимаю скептически бровь и жду пояснений. Обиженный инвестор – это действительно ничего хорошего, каждая встреча – колоссальное напряжение и часовые пляски с бубном вокруг решения любого маломальского вопроса, однако, сильно сомневаюсь, что Монастырской до этого есть дело, поэтому прекращаю нарезать овощи на салат и устремляю на подругу требовательный взгляд.

— Просто хочу еще раз попробовать взять эту крепость, – таки дает она ответ, – мне кажется, я его недооценила.

— В Лос-Анджелесе мужики перевелись? – иронизирую, возвращаясь к салату.

— Ну, скажем так, у меня незакрытый гештальт. Этот гаденыш задел мое самолюбие.

— Тем, что предпочел меня? – не могу не уточнить.

— Ай, не дури, – морщится Монастырская, ничуть не смутившись. – Ты же видела, он с первой секунды смотрел на меня так, будто ему под нос кучу дерьма навалили. Само собой, мне интересно, что это за реакция такая на красивую женщину. Я вроде бы на тот момент ему еще даже слова не сказала.

От Надькиного праведного негодования становится умилительно и смешно. Восхищаюсь ее уверенностью в собственной неотразимости.

— Ты как в том анекдоте: « – Заинтересуй меня. – Не хочу. – Заинтересовал.»

— Ну, что поделать? Такова наша женская доля – вестись на знаменитое: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей».

— « И тем ее вернее губим средь обольстительных сетей», – напоминаю назидательно.

— А вот это мы еще посмотрим. Ты мне его только пригласи, а там уж я возьму этого лягушатника в оборот. Теперь-то я знаю, с чем придется иметь дело.

Я тяжело вздыхаю, потому что тоже знаю, и мне совсем не хочется в очередной раз вводить Анри в заблуждение, хотя, если расширить круг приглашенных и сделать праздник более светским, то приглашение вполне сойдет за жест вежливости и даже пальмовую ветвь, что совсем не помешало бы. Плюс мама в окружении незнакомых людей поумерила бы свой пыл и не сильно меня доставала бы придирками, нравоучениями и просто нытьем, так что идея с каждым новым доводом приходилась мне все больше по душе, но поскольку впереди еще почти два месяца, торопиться с окончательным решением нет смысла, о чем и сообщаю Монастырской. Ее такой ответ не сильно удовлетворяет, но шампанское не дает грустить.