Развод. Семейная тайна - Луиза Анри Страница 17

— Не отвечай, — сказала я тише, чем планировала. Не просьба, не приказ — просто констатация.

Он швырнул телефон в заполненную раковину. Всплеск воды окатил мрамор, но он не двинулся вытирать брызги. Раньше это вызвало бы скандал. Теперь он смотрел на меня, как ученик, ожидающий оценки.

— Поедем к маме? — спросила я внезапно, сама удивившись. Лия толкнулась вбок, будто одобряя. — Виталий хотел показать тебе свою модель ООН…

Гордей кивнул слишком быстро, сбивая чашку. Фарфор разбился о пол, и я невольно втянула голову в плечи — детский рефлекс, оставшийся от маминых вздрагиваний, когда в старом доме скрипели половицы. Папа всегда обнимал её тогда, шепча: «Это просто дом стучит, как наше сердце». Но вместо крика Гордей опустился на колени, собирая осколки голыми руками.

— Прости, — прошептал он, и капля крови с его пальца упала на белый кафель. Алый цветок. «Как вишнёвые пятна», — подумала я, чувствуя, что схожу с ума.

Дорога в город вилась серой лентой. Я прижимала кулон отца, спрятанный под блузкой. Гордей сидел рядом, листая документы о визите Виталия в Женеву. Его рука иногда касалась моего колена, но тут же отдергивалась, будто обжигалась.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, когда лимузин остановился у знакомой пятиэтажки. В его голосе дрожала тревога — боялся ли он маминых упрёков или того, что я останусь здесь навсегда?

Дверь открылась прежде, чем я успела ответить.

— Сестрёнка! — Витя влетел в машину, пахнущий школьной типографской краской и яблоками. Его рюкзак шлёпнулся на колени Гордею, оставив след на дорогой ткани. — Ты должна посмотреть мою речь про санкции! Я там вставил про «дипломатию пельменей», как мы с тобой придумали…

Гордей замер, глядя на пятно. Я затаила дыхание, готовясь к взрыву. Но он лишь стряхнул крошки, доставая из портфеля смятые листы.

— «Пельмени как инструмент мягкой силы»? — он поднял бровь, и Витя засмеялся, доверчиво ткнув его в плечо.

— Ну ты же сам говорил, что переговоры должны быть… как тесто — мягкими, но плотными!

Я наблюдала, как Гордей медленно, будто сквозь боль, улыбается. Его рука непроизвольно потянулась поправить Витины вихры, но замерла в воздухе. «Он учится», — поняла я, и что-то ёкнуло в груди.

Мама встретила нас пирогом. Настоящим, с неровными краями и дырой посередине, где тесто провалилось.

— Садись, родная, — она потянула меня на старый стул, застеленный новой клеёнкой. Её пальцы дрожали, вытирая крошки со стола. — Гордей, вам чаю… элитного? У нас есть…

— Обычного, — перебил он, снимая пиджак. Его взгляд скользнул по стене, где вместо вышивки висел плакат Вити с графиками. — Спасибо, Ольга Ивановна.

Мы ели в тишине, нарушаемой только Витиным бормотанием о дебатах. Гордей ковырял вилкой корж, будто искал в нём ответы. Вдруг его телефон загудел — на экране мелькнуло: «Неизвестный номер. Париж».

— Я… — он встал, споткнувшись о скрипучую дверь балкона. — На секунду.

Мама схватила мою руку под столом. Её ладонь, шершавая от крема, сжала мои пальцы так сильно, что кости хрустнули.

— Он бьёт? — прошептала она, и в её глазах отразился не папа, а череда телепередач о несчастных замужних женщинах, которые она смотрела в новой квартире.

Я покачала головой, глядя, как Гордей за балконным стеклом рвёт на части сигарету. Дым окутывал его, но сквозь туман я разглядела, как он швыряет телефон вниз, на ржавые качели детской площадки.