Пташка Барса - Ая Кучер Страница 194

— Я вроде тебя поймал, – чеканит мужчина. – И ты не должна была головой ебнуться. Но, походу…

— Прекрати! – вырывается у меня. – Не иронизируй и не оскорбляй меня, ладно? Это надо просто обсудить. И…

Слова застревают. Трахея будто набита жжёной, колючей бумагой.

Слова, которые я репетировала, которые казались такими правильными и обоснованными, рассыпаются в прах под взглядом Барса.

Это невыносимо тяжело. Реакция Самира ранит. Один только вид этого оскала, этой каменной напряжённости во всём его существе…

Сердце сжимается тупой, ноющей болью, и внутри поднимается жгучее, глупое, предательское желание – взять слова назад.

Барс буквально вибрирует от злости. Каждая мышца на нём, каждая жила, каждый сухожильный шнур – всё натянуто до предела, наполнено концентрированной силой и гневом.

Желваки на его скулах играют. Ноздри слегка раздуваются с каждым тяжёлым, контролируемым выдохом.

Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.

А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.

— А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.

— Ох, боже. Самир! Я не…

Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.

Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.

Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.

Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.

И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.

В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.

Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.

Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.

Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.

Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?

— Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.

— Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!

— Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…

— Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!

Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.

Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.

Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.

— Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?

— Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.

— Ну тогда меня послушай!