Глубокие воды - Фиона Марухнич Страница 24

— Свободной и независимой? — передразнил он меня, поднимая бровь и сокращая расстояние между нами. — Ты наивно полагаешь, что это возможно? После всего, что произошло? Нет, милая Ева. Теперь я просто обязан взять над тобой опеку, чтобы научить тебя… вести себя подобающе. Чтобы ты больше не бросалась сладостями в лицо своим благодетелям. Поверь мне, у меня найдётся множество способов для твоего "воспитания".

Его слова об опеке прозвучали хуже смертного приговора. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от отвращения и бессилия. Он возомнил себя моим спасителем? Он действительно думает, что я позволю ему контролировать мою жизнь?

В этот момент в палату вошёл врач. Тот самый, что вколол мне успокоительное и снотворное после известия о смерти родителей. Я до сих пор помнила его фальшивое сочувствие и лицемерную заботу. Ещё один придурок, решивший, что имеет право вмешиваться в мою жизнь.

— О, Ева, я вижу, к вам приехал дядя! — пропел он, оглядывая нас лучезарной улыбкой, не замечая напряжения, витающего в воздухе. — Как замечательно! Наконец-то, долгожданная встреча родственников. Мы всё обсудили, и теперь нужно решать вопрос с опекой.

У меня внутри всё вспыхнуло. Опека? Да никогда в жизни!

— Никакой опеки не будет! — выплюнула я, сжимая кулаки. — Я ни за что не буду жить с этим…

Адам прервал меня, повернувшись к врачу. Он одарил его обворожительной улыбкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза потемнели, и я почувствовала, как его внимание полностью сосредоточено на мне.

— Доктор, когда я смогу забрать Еву? — спросил он мягким, но уверенным тоном. — И можно ли будет перевести её в другую больницу, более… — он запнулся, словно подбирая слова. — Комфортную.

Врач понимающе кивнул, его взгляд скользнул по моей напряжённой фигуре.

— К сожалению, перевозить Еву нет необходимости. Уже через неделю мы сможем её выписать. Мы просто понаблюдаем за её состоянием. А так, она будет свободна.

Адам нахмурился, как будто эта новость его не обрадовала. Его взгляд скользнул по мне, оценивая.

— Хорошо, — коротко ответил он, бросив на меня мимолётный взгляд.

Я не могла больше молчать.

— Я не буду жить с ним! — крикнула я, дёрнувшись на кушетке. — Я его ненавижу! Слышите? Ненавижу!

Адам повернулся ко мне, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он снова обратился к врачу, и в его голосе звучала снисходительность.

— Не обращайте внимания, доктор. Она просто подросток. Это пройдёт.

Затем он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась сталь.

— Я не оставлю Еву в детском доме, — произнёс он твердо, обращаясь к врачу, но не отрывая взгляда от меня, словно давая клятву. — Я постараюсь быть ей тем опекуном, который обеспечит ей будущее.

Его слова прозвучали эхом в моей голове. Он решил мою судьбу, даже не спросив меня. Я чувствовала себя загнанной в угол, бессильной и бесконечно одинокой. Будущее, которое он мне обещал, было для меня самым страшным кошмаром. Я отвернулась, чтобы он не увидел слёз в моих глазах. Внутри бушевал шторм, и я знала, что это только начало нашей войны.

Врач и Адам ещё какое-то время обсуждали детали опекунства, будто меня и вовсе не было в палате. Меня словно продавали и покупали, не спрашивая моего мнения. Меня передёрнуло от отвращения. Я чувствовала себя вещью, которую передают из рук в руки. Наконец, врач кивнул, что-то записал в своей папке и, бросив на меня сочувствующий взгляд, покинул палату. Мы остались одни.