Развод. Гори все огнем - Иден Хол Страница 30

— Кто? – поворачиваю голову. Неужто муж все же приезжал?

— Принц, – поджимает тонкие губы, пряча улыбку.

Что? Принц? Какой еще…

Но уточнить, о ком она, я не успеваю, потому что приходит медсестра, за ней сразу врач и на меня обрушивается масса внимания. Светят в глаза фонариком, измеряют давление и пульс, осматривают ногу.

Потом приходит еще один врач, тоже осматривает и задает вопросы про самочувствие, ощущения и что я помню последним. Рассказываю вскользь, что помню. Лежала с компрессом, приняла таблетки и все, дальше пробел.

Кивает, записывает, о чем-то тихо переговаривается с коллегой и в итоге сообщает мне, что они оставят меня на двое суток в ожидании результатов анализов и для наблюдения.

Когда, наконец, все расходятся, я вновь остаюсь только с соседкой. Устало опускаюсь на подушки, из меня будто все силы выжали. Даже на костыли, что поставили рядом с кроватью, не могу смотреть, хотя вскоре мне придется ими воспользоваться, хочу я этого или нет. Нужда заставит.

Боже, как невыносимо быть беспомощной.

Но еще хуже вспомнить все досконально и в подробностях, почему я тут вообще оказалась.

И про пожар, и про Костю, который, оказывается, так давно меня обманывает. И про бухгалтершу, что стала ему милей меня настолько, что он выбрал продолжать свой род с ней, а не со мной.

От слабости и плохого самочувствия держать лицо намного сложней, сколько бы я ни проспала, сил сопротивляться всему тому ужасу, что со мной случился, у меня не находится. И спрятаться мне некуда!

С больной ногой даже на кровати к стене не отвернешься толком, могу только голову повернуть и зажмуриться, как слезы начинают течь сами собой. От разочарования, обиды, жуткой боли в сердце от предательства любимого человека.

Столько лет обмана и вот такой финал. Ну как же я так могла? Ничего не заметить?

— Ты чего, дочка? – слышу голос соседки, но ответить не могу, губы дрожат, горло сводит. – Случилось что? Ты не плачь, ты расскажи, – чувствую, как подсаживается на край моей кровати, гладит меня по руке. – Главное же, что живая. Остальное исправить можно.

— Нельзя, – слова все же прорываются, но голос мой жалкий и дрожащий, аж самой противно, но сделать ничего не могу. – Это не исправить никак.

— Ну что же ты, девочка, держись. Жизнь всегда проверяет нас на прочность. Но после этого ты только крепче становишься, значит, так надо было. – От ее слов чуть легче, да и внимание с простым человеческим участием как бальзам на израненную душу. – Тебя как зовут-то, дочка? Я Валентина Семеновна.

— Таня, – всхлипываю после паузы и пытаюсь собраться. Вытираю ладонью щеки. Какой позор, боже, сорвалась ребенок.

— Все наладится, вот увидишь, – все еще гладит меня своей теплой ладонью здоровой руки, – ты расскажи, оно и полегче станет.

И я не выдерживаю. Кто бы смог?

Все рассказываю. Как попутчику в купе поезда, когда незнакомый человек вдруг становится лучшим собеседником для любых истории тайн.

Такой тяжелый груз на душе у меня просто нет сил тащить. Я чувствовала себя, будто я осталась совсем одна и некому больше помочь. Словно в вакууме, а вокруг ни живой души. А сейчас хоть с кем-то поговорить, кто может быть, даже поймет, в каком положении я оказалась.

И даже не пожар, как оказалось, для меня самое страшное. А вмиг лишиться вместе с привычной жизнью,  единственного и любимого мужа, который оказался лживым, двуличным моральным уродом.