Предатель. Право на ошибку - Дарина Королёва Страница 31

— Если бы ты не устроила истерику со шваброй...

— То что? — поднимаюсь на ноги. — Закончил бы свое свидание с Миланой? Отлично потрахался бы в нашей бане?

Персик трется о мои ноги, поскуливает — чувствует напряжение. Молодец пес, настоящий защитник. Глажу его по голове:

— Пойдем домой, малыш. Здесь нам делать нечего.

— Куда ты? — в голосе Ромы появляются жалобные нотки. — А помочь?

— Сам разберешься. Без меня, — бросаю через плечо. — Ты же у нас самостоятельный — и любовниц водить, и с соседями драться.

Его ругательства тонут в вое метели. Где-то вдалеке слышится рев снегохода — Федя с Марьяной наконец убрались. Снег падает все гуще, заметая следы драки, кровь на снегу, следы сапог. Природа словно пытается стереть все случившееся, начать с чистого листа.

Но некоторые пятна не отстирываются. Некоторые раны не заживают просто так.

Пусть посидит в снегу, остынет. И подумает. Над враньем про командировку. Над Миланой в бане. Над всем этим балаганом, который он устроил в канун Нового года.

А у меня есть дети, которые ждут чудо. Есть Персик, который заслужил вкусную косточку за свою верность. Есть работа, своя жизнь, свои планы.

Может, это знак? Может, пора что-то менять?

* * *

В этот момент метель чуть стихает, но снега намело столько, что я проваливаюсь по колено. Захожу в дом, стряхиваю снег с одежды — он тает, оставляя темные пятна на полу. Персик трется о мои ноги, заглядывает в глаза — верный друг, единственный, кто сегодня не предал. Достаю из сумки его любимое лакомство:

— Держи, заслужил.

Поднимаюсь наверх проверить детей, крадусь на цыпочках, стараясь ступать осторожно без лишних звуков.

Приоткрываю дверь — Артемка свернулся калачиком, как делал в младенчестве, когда болел. Алина отвернулась к стене, но я вижу, как ровно поднимается и опускается одеяло. Спят мои ангелочки... Хоть что-то хорошее в этом кошмарном вечере.

Возвращаюсь вниз, сажусь перед камином — языки пламени пляшут, отбрасывая тени на стены. Обхватываю колени руками, пытаюсь согреться, но озноб идет изнутри. Адреналин все еще бурлит в крови, перед глазами снова и снова прокручивается эта омерзительная сцена — Федины руки на моей груди, кровь на снегу, Рома, отталкивающий мою помощь...

Персик укладывается у моих ног, теплый, пушистый. Слезы наворачиваются сами собой — не могу больше сдерживаться.

Проходит пять минут, десять... Прислушиваюсь к каждому шороху — вот сейчас хлопнет дверь, войдет Рома, начнет оправдываться. Или ждет, что я сама прибегу? Начну умолять о прощении? Ну уж нет! Хватит с меня его манипуляций!

Скрип половицы заставляет вздрогнуть, обернуться. Но это всего лишь остывающий дом потрескивает. Тишина давит на уши, становится почти осязаемой. Что-то не так... Почему его до сих пор нет?

Вдруг Персик вскакивает как ужаленный, бросается к двери, начинает скулить и царапать ее лапами. На душе разрастается тревога, всё сильней и сильней.

Подхожу к окну, вглядываюсь в темноту — и холодею. Рома лежит в снегу, почти полностью заметенный поземкой. И не шевелится.

Господи, да он же в одной рубашке!

Метель снова набирает силу, снежинки кружатся в свете фонаря как безумные.

Хватаю куртку, выскакиваю на улицу:

— Рома! Рома, ты идиот?! Вставай!

Начинаю раскапывать его, руки едва слушаются. Дергаю за плечо, переворачиваю — он безвольно заваливается на спину. Холодный... такой холодный. Глаза закрыты, на ресницах — заледеневшие снежинки, губы приобрели синеватый оттенок.