Соткана солью - Полина Раевская Страница 43

Утро встречаю в оглушающей тишине и одиночестве. Из-за ночной маяты просыпаюсь позже обычного и начинаю, как курица с отрубленной головой, носиться по дому, вспомнив, что у меня сегодня назначено несколько важных встреч.

Невыспавшаяся, наспех собранная, пытаюсь включиться в дела, но мысли все только о том, как решить сложившуюся ситуацию. Наверное, стоит дать Денису время немного переварить ее, а после объясниться, но, когда он вечером сбегает с тренировки, ничего не сказав водителю, понимаю, что тактика провалилась еще на старте.

Само собой, я начинаю паниковать. Обзваниваю всех его друзей, знакомых, их родителей, учителей, тренеров, но все бестолку. Естественно, приходится подключать Долгова и его возможности.

Наоравшись, и обвинив меня во всех смертных грехах, Долгов говорит, что поисковая команда уже готова начать поиск, а сам он вылетает в Лос-Анджелес. Мне от этого, конечно, ни холодно ни жарко, пока мой сын не дома, но все равно хоть немного, но дает надежду.

Вся ночь и почти весь следующий день проходят в отчаянии, и диком страхе. Я мечусь из угла в угол, не в силах сидеть на месте. Исколесив все пляжи и кафе в Беверли-Хиллз, рыдаю до изнеможения, проклиная тот момент, когда взглянула на Богдана Красавина.

Ведь знала! Знала, что добром это не кончится, но все равно пошла на поводу у своих желаний.

Дура, дура, дура! Еще хорошей матерью себя считаешь…

На волне этих мыслей, когда телефон начинает звонить, и на дисплее высвечивается “боксерик”, который наверняка ждет меня в ресторане, со слезами на глазах и тяжелым сердцем блокирую его, не в силах что-либо объяснять. А после вновь плачу, сама уже даже не понимая, отчего. Не то, чтобы я рассчитывала на что-то после этого ужина, но мне было любопытно, я хотела хоть ненадолго понять, каково это – быть интересной тому, кто интересен тебе. Увы, не случилось, не срослось и не срастется больше никогда. Так что не о чем тут плакать. Но я все равно, навзрыд.

Вскоре раздается щелчок входной двери и голос Долгова.

Подорвавшись с пола на кухне, на котором неведомо, каким чудом оказалась, несусь босая, зареванная в холл и едва не падаю от облегчения при виде насупленного, глядящего в пол сына.

— Сынок, – задрожав, бросаюсь к нему, чтобы обнять, но он грубо перехватывает мои руки, отталкивая.

— Не трогай меня! – цедит сквозь зубы, все так же не глядя. И обойдя чуть ли не по дуге, будто я ему противна, идет к лестнице, бросая на ходу отцу, словно меня здесь вовсе нет:

— Я сейчас, пап, захвачу вещи и Насте подарок, и поедем.

По холлу разносится скрип его кед о мрамор, а у меня внутри все цепенеет от пробивающего грудь ощущения очередного предательства.

— Подарок Насте, – повторяю надломленным шепотом и, всхлипнув, киваю самой себе, начиная едко смеяться сквозь слезы, не обращая никакого внимания на застывшего рядом Долгова, неловко чешущего свою, пререкроенную пластическими хирургами, репу.

— Слушай, я понимаю, это не дело: и побег этот его, и… поведение в целом. Я с ним поговорю, просто сейчас… – начал было Долгов оправдывать сыночку, но я жестом останавливаю.

— Где он был? – оборвав смех, грубо смахиваю слезы. Не хватало еще, чтобы Сереженька меня утешал.

— В компьютерном клубе.

— Чудесно, – хмыкаю и не в силах держать даже эту, пошедшую глубокими трещинами, маску, заканчиваю разговор. – Ладно, везите подарок Насте и ни о чем не беспокойтесь, а я пойду…