Соткана солью - Полина Раевская Страница 64

Дура, он ведь мальчишка! Его даже с твоим сыном путают! – мысленно даю себе отрезвляющих лещей.

— Не твое щенячье дело! – дернувшись, пытаюсь вырваться, а главное – скрыть свое взбудораженное состояние, но боксерик впечатывает в себя еще крепче и, наклонившись, остервенело впивается зубами мне в щеку.

Сжавшись, вскрикиваю от шока, и Красавин сразу же разжимает зубы, зализывая укус, ей богу, как собака, отчего по коже пробегает табун колких мурашек. Это мерзко и в то же время настолько остро, что возбуждение царапает даже кости.

— Гав, блядь! – выдыхает боксерик и смотрит своими дикими, горечавковыми глазами с застывшей в горных хребтах свирепой грозой. – Рискни еще раз назвать щенком, и вся округа узнает, как тебе охуенно под ним, окажешься на четвереньках посреди вон той полянки.

Он кивает на пятачок у подъездной дорожки, а я, представив развратную картину, где меня ставят на колени и дерут на виду у всех соседей, тяжело сглатываю. Если десять часов назад мне думалось, что это все слишком для меня, то теперь не могу думать вообще, только огрызаться, как загнанное в угол животное.

— Да кем ты себя мнишь?

— Только тем, Капустка, кого ты умоляла трахнуть тебя. Рассказать, как ты выпрашива…

— Заткнись! Замолчи! – накрыв его бесстыжий рот ладонью, шиплю дикой, вздыбленной от смущения и стыда кошкой, но этому паршивцу все нипочем. Целует с звучным чмоком мою ладонь и, глядя в глаза с поддевающим баловством, проводит языком вдоль покрытого зеленкой шрама, заставляя все внутри ухнуть с огромной высоты.

— Ты совсем? – брезгливо одергиваю руку и вытираю о его белую футболку от Кельвин Кляйн, оставляя зеленоватые следы, но Красавин только расплывается в самодовольной ухмылке и паясничает:

— Чтоб не болело. Говорят, у собак лечебная слюна.

И вот как с этим мальчишкой разговаривать? Он подобно бурной, горной реке в паводок. Ни границ, ни берегов, зато напора через край. Топит, сносит, захлестывает, только и успевай отплевываться, и дышать.

— Что тебе от меня надо? Что ты привязался? – не выдерживая больше, вопрошаю чуть ли не отчаянно.

— Я же сказал, привез сумку с плащом, ты их в клубе вообще-то оставила. Пришлось попыхтеть, чтобы отдали.

— Как трогательно.

— Жопа твоя трогательная.

Он опускает ладонь с талии на ягодицу и бесцеремонно сжимает, будто оценивая или нарываясь.

— Мало тебе по роже вчера зарядила? Убери руки! Свою певичку будешь лапать! – рычу, забившись в сопротивлении со всей вспыхнувшей вновь яростью.

— Вот мы и подошли к корню проблемы. Ревнуешь?

— Не смеши.

— А я – да, – даже не сбив дыхание, пресекает он мои потуги и ошарашенную разворачивает к себе спиной, пеленая меня моими собственными руками.

Несколько долгих секунд мы стоим, замерев в этих странных объятиях. Я пытаюсь осознать сказанное, но это что-то на совершенно незнакомом.

Никто никогда не ревновал меня, никто не вдыхал запах моих волос так жадно и не хотел меня лишь потому, что я рядом. А боксерик почему-то хочет, абрис его желания, упирающийся мне в зад, чувствуется очень и очень хорошо. Он жестко и безапелляционно ломает все сомнения и скептицизм, и я не знаю, что с этим делать.

Я не умею быть желанной, не умею быть той, которую ревнуют, которую предпочитают кому-либо. Только женой, матерью, начальником и подругой, но не женщиной, которую хотят.