Официантка для Босса - Никки Зима Страница 73

— Ты думаешь, я не видела, как ты высокомерно вначале посмотрел на самовар? На этот дом? Я каждый твой взгляд видела! Снисходительный такой, свысока! А сейчас говоришь, что «уютно»?

Я тычу пальцем в его пижаму с уточками.

— Ты в ней смешной. А знаешь, почему терпишь? Потому что я сейчас — твой последний шанс. А обычно ты с такими, как я, на языке денег разговариваешь, думаешь, что всех можно купить! А со мной у тебя не выгорело!

Мне не хватает воздуха. Самовар шипит, словно подливая масла в огонь.

— Вы все в своих стеклянных башнях играете в какую-то игру! Люди для вас — пешки! Чувства — разменная монета! Вы надеваете маски успешных, добрых, воспитанных, а внутри… пустота! Одно желание делать себе любимому хорошо. Мне, мне, мне, мне. Волков, посмотри, на кого ты похож?

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Грудь вздымается.

— И самое мерзкое… что все вокруг вас вам поддакивают и подлизывают. Вы заставляете всех вокруг играть по своим правилам! Притворяться, лгать, улыбаться по вашему требованию! Волков, знай, это всё не по мне. Мне противно было каждый день вставать и надевать маску счастливой невесты, которую все считают охотницей за деньгами!

Я смотрю на него, и вдруг вся злость сменяется горькой усталостью.

— А знаешь, что здесь по-настоящему? Возможность не врать. Вот сидишь ты в дурацкой пижаме, а я в старом халате. И могу позволить себе говорить тебе правду. Ты выглядишь в ней как кретин!

Сижу, дышу на эмоциях, как загнанная лошадь. Волков же растерянно смотрит себе на грудь, гладит уточек:

— Да? А мне нравится…

Он поднимает голову и, гад, сволочь, скотина, очень обаятельно и устало улыбается. Смотрит на меня, в его глазах — ни злости, ни обиды. Одна усталость. И в этой тишине, пахнущей травами и старым деревом, моя злость вдруг сдувается, как проткнутый спицей воздушный шарик.

— А знаешь… — он миролюбиво обращается ко мне, — вон там щебечет птица. Слышишь? Это бесплатный концерт. Я давно о таком мечтал. В ресторанах, где за один вечер счёт на полмиллиона выставляют, такого нет. Музыка там громкая, а поговорить нельзя. Вот как сейчас мы с тобой.

Поворачивается к окну, облокачиваясь о подоконник, делая ещё один глоток.

— Можно добавки?

И, не дожидаясь ответа, продолжает:

— А вон звёзды… Господи, когда я в последний раз в Москве звёзды видел? Только свет от неоновых вывесок. А здесь — вот они, все до одной, как будто кто-то горсть бриллиантовой крошки по чёрному бархату рассыпал.

— Наслаждайся! Бесплатно, кстати.

— Я в плену у твоей деревни. Нет, серьёзно.

Голос его звучит искренне. Я смотрю на него, на этого «пленного» миллиардера в уточках, и не могу сдержать улыбки.

— И запах… Пахнет ночной фиалкой и мокрой после дождя землёй. Самыми дорогими духами не повторить. Потому что это — правда. А мы в своих стерильных особняках и пентхаусах даже дышать по-настоящему разучились. Кондиционеры, очистители… Воздух, как из аптеки, мёртвый.

Подхожу к столу, беру свою кружку.

— Вот это… этот бабушкин дом, этот чай, который пахнет летом, птицы, звёзды, этот до смерти заезженный патефон бабушки — это и есть моё богатство. И, заметь, ни отнять, ни купить за твои миллионы нельзя. Оно просто есть. А ты там, в своём стеклянном небоскрёбе, холодный, одинокий, надутый собственным превосходством, как этот самовар до того, как я его растопила.