Развод. Я была слепа - Елена Попова Страница 75

Отец даже не пытается оправдаться, что нехарактерно для него. И не говорит, что здесь какая-то ошибка. Обычно у него есть ответ на любой вопрос, а тут молчит, как будто дар речи потерял. Встает с кресла, но тут же садится обратно и хватается за сердце.

— Дайте воды, — сморщив лицо, кивает на графин, и еще сильнее сминает трясущимися пальцами ткань серого пиджака в области груди.

Делает вид, что плохо стало? А как же слова израильских докторов, которые сказали, что его сердце теперь работает как мотор?

«Вроде действительно плохо», — смотрю, как он становится белее бумаги.

Подхожу к подоконнику, беру чертов графин, небрежно наливаю в стакан воду и подаю ему.

— Рано тебе помирать, — изрекаю ледяным голосом. — Ты поживи еще, поживи...С мыслями о том, что сделал.

Вижу‚ как мать поворачивается к Наде и кладет руку на ее плечо.

— Наденька, ты прости, что я молчала все эти годы. Он, — кивает на отца, — со свету меня обещал сжить, если еще раз в полицию пойду и правду посмею рассказать. Я ведь всю жизнь вспоминала тебя и того мальчишку. За свое молчание в церкви грех замаливала, как будто сама была виновата в том, что произошло. И вот ведь как все обернулось... — Мать поджимает губы, по ее щекам текут слезы. — Та самая девчонка, оказывается, жена моего сына...

— Бывшая, — сухими губами произносит Надя.

— А как я внучку мечтала увидеть, — сквозь слезы продолжает мать. — Носочки ей вязала, шарфики. Вот только меня к ней на пушечный выстрел не подпускали.

Надя, словно не слыша мать, прожигает взглядом отца.

— И вас больше не подпущу к ней. Ни на шаг не приблизитесь к Злате. А еще, — наклоняется к отцу, открывает рот, но, словно передумав что-то говорить, медленно выпрямляется. — Гореть вам в аду, Виктор Георгиевич! — чеканит каждое слово.

Напоследок окидывает меня взглядом и выходит из кабинета. Мое тело срабатывает молниеносно — выбегаю следом за ней.

— Надь, я не знал! — догнав ее, хватаю за руку. — Не знал, что он был причастен к той аварии. Мне только вчера сообщили.

— Я в курсе, — резко вырывает свою руку и достает телефон.

Быстро водит пальцем по экрану и, пристально глядя мне в глаза, включает запись.

«Спасибо вам за идею. Надеюсь, теперь она успокоится. А если нет, то пусть доказывает всей стране, что на видео она не с любовником, а просто с соседом. И что те цветочки были вовсе не для нее, а для его дочери. Хочет искупать меня в грязи? Что ж, я отвечу ей тем же. У лучшего руководителя и мозг работает как надо. Вот так-то!»

Пока я пытаюсь прийти в себя от шока и понять, откуда у нее эта запись, Надя убирает в карман мобильник и поднимает голову.

— Все еще собираешься опубликовать в интернете тот ролик?

«Где на этот раз была прослушка?!— смотрю на нее в полном недоумении. — Во время этого разговора в туалете ресторана были только мы с адвокатом. Я сам лично проверил все кабинки, и в них было пусто. И на одежду мне не могли ничего повесить».

И тут меня осеняет:

«Медаль!»

— Дальше на записи ты разговариваешь с кем-то из органов. Так я и узнала о том, что твой отец причастен к аварии, в которой погибла моя мать.

Стоп! Да, когда я ехал в такси, действительно говорил про аварию, но потом выбросил медаль в сугроб. А то, что именно мой отец был за рулем, я узнал только сегодня утром от матери. Раз Надя и об этом знает, значит, слышала мой разговор с матерью. Получается, дело не в медали... То есть прослушка все еще на мне?