Соткана солью - Полина Раевская Страница 90

Правда, после двух вскормленных детей, редукционную маммопластику все равно пришлось сделать, ибо вид грудь имела уже далеко не тот горячий, что в юности. Да и вообще все уже давно не такое, как в юности, но глядя на кричащие мюли на своих ногах, впервые проскальзывает мысль – а может и не надо, как в юности, может надо просто шагать по этой жизни ярко и наслаждаться этим?

Ответ и решение, конечно же, не приходят в одночасье, но я обещаю себе подумать над ними. И думаю, а не улепетываю, сверкая новыми мюлями, когда Красавин восстанавливает дыхание и, откинувшись спиной на корпус кровати, с шумом выдыхает.

— Дать тебе воды? – спрашиваю тихо и, не сдержавшись, приглаживаю растрепавшиеся темно-русые волосы. Однако, дело вовсе не в моей несколько обсессивно-компульсивной любви к порядку, а просто потому что хочется коснуться, хочется проявить заботу и даже нежность.

Волосы Богдана невероятно мягкие, приятные наошупь. Вспоминаю, как грубо цеплялась за них всего пару минут назад и становится не по себе.

Вспыхнув, торопливо поднимаюсь, чтобы налить воды и как-то справиться с нахлынувшим стыдом, но Красавин останавливает меня за запястье, и аккуратно притянув к себе, легонько касается губами местечка, где пульс слышен отчетливее всего, а теперь и вовсе зашкаливает.

— Извини за облом, Капустка, – выдыхает Богдан с ласковой насмешкой, будто читает меня, как открытую книгу. Это смущает и, само собой, бесит.

— Не волнуйся, я не слишком расстроилась, – парирую слегка язвительно, чисто для острастки, на что Красавин понимающе ухмыляется и дразнит:

— Но и не обрадовалась.

Резонно, но вслух продолжаю корчить незаинтересованность.

— Ну, я не настолько жестока, чтобы радоваться чьим-то мученьям.

Красавин усмехается и окидывает меня игривым взглядом, поглаживая запястье, отчего кожа начинает гореть.

— А что насчет ужина с мучеником? Это попадает в предел “не настолько жестока”?

— Скорее – в “настолько обнаглевший”, – парирую чопорно, делая шаг назад и аккуратно высвобождая руку из плена горячих, длинных пальцев. Так легче дышится и соображается.

— По-моему, это лучший тандем для жареной картошки при свечах, – следует невозмутимый ответ. – Что скажешь?

Я бы сказала “да”, тем более, когда Красавин так смотрит, что все внутри меня улыбается той спрятанной от всех десневой улыбкой. Но уже почти первый час ночи, а вбитые с детства правила не так просто искоренить одним желанием и сопутствующим настроением, да и в моем возрасте нужно думать о фигуре.

— Поздновато уже для чего-либо при свечах, во всяком случае, мне, – отвечаю сухо, но с нескрываемым вздохом сожаления.

— Кто тебе эту чушь сказал?! – приподнимает Богдан бровь.

— Время, – лаконично киваю на часы. Красавин, фыркнув, поднимается с пола и подойдя ко мне, безапелляционно бросает:

— В Москве утро в разгаре, так что мы идем завтракать.

— Вообще-то биоритмы… – пытаюсь я поумничать, но меня просто берут за руку и выводят из комнаты.

— Вообще-то ты недавно проснулась, Капустка, так что не ебет! – отрезает Богдан и почему-то вдруг спорить не хочется.

Хочется улыбаться, как дуре от стремительной скорости спуска по лестнице и смеяться, тем более, что действительно есть над чем – чуть ли не бежать на кухню в белом халате и оранжевых мюлях есть жареную картошку – это нелепо и вместе с тем так ново, что не идет ни в какое сравнение со всеми этими изысканными ресторанами, в которых мне довелось побывать.