Соткана солью - Полина Раевская Страница 92

— Я запомнил, Капустка, и если что, у меня там камера.

Я хмыкаю и тихонечко выдыхаю, сползая со столешницы. Стойко выдерживать близость влажной мечты любой адекватной женщины, не позволяя ногам разъезжаться в стороны – задачка не из легких, как оказывается. Если у Монастырской так с каждым встречным, то ноль процентов осуждения, плюс сто понимания.

Мысли о подруге навевают тоску. Как бы там ни было, но я скучаю: по ее энергии, юмору, уверенности, свободе и даже непрошеным советам. Возможно, по ним сейчас в особенности, ибо мне очень нужно услышать, что я не совершаю ошибку, потакая своим постыдным желаниям, а просто… Живу, наверное. Впервые живу, а не отрабатываю план на пятилетку.

— Ну, так в чем секрет? – возвращает меня Богдан в реальность. Встрепенувшись, надеваю фартук и попутно рассказываю бабулин лайфхак, заключавшийся в том, чтобы дать лишней воде выйти из картошки. Для этого ее надо нарезать, выложить на бумажное полотенце и, посолив, подождать прежде, чем начать жарить, что я и делаю.

Постепенно разговор перетекает на семью, мое детство у бабули в деревне и любовь к Огонькам.

Вспомнив про категоричное нежелание Богдана лежать в больнице, спрашиваю про причину.

— Да я просто в раннем детстве хиленький был: то бронхит, то гайморит, то дизентерия, вечно мать со мной лет до пяти по больницам таскалась. А потом подрос, и отец вспомнил, что у него есть сын, ну и взялся за меня, – Богдан с кривой ухмылкой делает глоток чая с лимоном и медом. Я же чувствую, что за этим кроется серьезная история, но как спросить и не показаться навязчивой, не знаю. Сам же Богдан просто отмахивается. – В общем, належался, натерпелся и больше не хочу.

— Я думала, у тебя неполная семья, – все-таки не могу сдержать любопытство.

— Ну так и есть, – отзывается Красавин невозмутимо, чем еще больше разжигает мой интерес.

— Не хочешь рассказать или эта тема для тебя табу? – прощупываю осторожно почву. Я не уверена, как Богдан отнесется к моей настойчивости, мы все-таки не близки, но отступить уже не могу.

— Да никакая она не табу, – поморщившись, отмахивается Красавин, – просто скулить не люблю, а если начну это дерьмо ворошить, покажется, будто жалюсь.

— Все настолько плохо?

— Смотря с чем сравнивать, – пожимает Богдан плечами с таким видом, будто мы говорим не о его явно непростом прошлом, а о погоде на ближайшую неделю.

— Ну, если тебе неприятно это рассказывать, то…

— Да нечего там рассказывать. Все, как у всех на самом деле. Мать – домохозяйка, отец – тренер по боксу. Как боксер ни черта не добился, но мнил о себе… Ну, и как все эти неудачники, когда дебет с кредитом не сходился, отрывался на нас с матерью за свою никчемность. Потом я, наконец, подрос, и он решил, что вот она – его возможность реализовать свой потенциал. Мне было шесть лет, когда он привел меня к себе на тренировку, я тогда уже знал, что такое получить от взрослого мужика под дых и, естественно, боялся ударов, как огня.

Богдан невесело усмехается своим воспоминаниям, а у меня чуть ли волосы дыбом не встают. Вот тебе и “все, как у всех”.

Дать ребенку под дых – у меня это в голове не укладывается. Это как вообще? Богдан меж тем продолжает:

— В общем, бокс стал для меня настоящим адом. Я боялся боли, папаша злился, срывался еще больше, и это был замкнутый круг.