Его пленница. На грани ненависти - Дарья Милова Страница 98

Слова резали по коже, будто ножами. Горло сжалось так, что дыхание стало рваным. Они рушили не только меня, они рушили её. Память о ней. Мою мать.

Фёдор продолжал, ровный, уверенный, словно ставил диагноз:

— Это в крови, Ева. Она передалась тебе. Ты почувствуешь. Ты вспомнишь её через себя.

Ремни впивались в запястья, и я понимала: если не найду способ — они превратят меня в новый фантом мамы. В новый наркотик, который будет держать их двоих вместе.

Я вцепилась пальцами в ремни так, что кожа трескалась, и закричала. Голос сорвался, но я орала до боли в горле, до хрипоты:

— Заткнитесь! Слышите меня?! Она вас ненавидела!

Фёдор моргнул, будто от пощёчины. Савелий приподнял бровь, но ухмылка не ушла.

— Она вас презирала, — я шипела, плевалась словами, дёргалась так, что кресло скрипело. — Вы были её позором. Её грехом! Она никогда вас не любила!

Фёдор резко шагнул ближе, его пальцы вцепились мне в подбородок, почти выворачивая челюсть. Глаза его вспыхнули яростью, трещины на льду.

— Осторожнее, Ева, — выдохнул он, и дыхание его жгло лицо. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю! — я заорала прямо ему в лицо, не моргая. Слёзы жгли глаза, но я не дала им упасть. — Она ненавидела вас обоих! И если б могла — сама бы вас сожгла!

Савелий вдруг дёрнулся, усмехнулся криво, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, недовольное.

— Врёшь…

— Правда резанула, мразь?! — я рванулась в ремнях, кожа под ними рвалась, но мне было плевать. — Она не была вашей! Она пыталась вырваться! Она выбрала смерть, лишь бы вас не видеть!

В комнате повисла тишина, гулкая, страшная.

Фёдор отпустил подбородок, шагнул назад. Его лицо было белым, как мел, искажённым. Савелий сжал кулаки так, что костяшки побелели.

Я почувствовала: я вбила клин. Они услышали то, чего боялись больше всего.

Фёдор резко обернулся к Савелию, и я впервые увидела — в его глазах не холодная сталь, а что-то, похожее на ярость. Настоящую.

— Она не ненавидела меня, — произнёс он жёстко, будто доказывал самому себе. — Она приходила ко мне первая. Она искала меня.

Савелий прыснул, коротко, с издёвкой:

— Да ладно, Федя. Ты всегда был для неё жилеткой. Ты слушал её нытьё про мужа, про дочку… Ты ей нужен был, как лекарство. А ко мне она шла гореть. Я давал ей то, чего ты, со своей холодной физиономией, дать не мог.

Фёдор резко шагнул к нему, их лица оказались почти вплотную.

— Она была моей, — процедил он. — Моей, слышишь? Я знал её тело, её страхи, её боль. Ты был просто… побочный эффект.

Савелий рявкнул и толкнул его в грудь.

— Побочный эффект?! Да она стонала моё имя, когда ты сидел в кресле и делал вид, что контролируешь ситуацию!

Я затаила дыхание. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас вырвется наружу.

Они спорили. Из-за неё. Из-за Насти. Из-за того, что каждый хотел присвоить себе её образ.

И я поняла — это мой шанс.

— Интересно, — выдохнула я, делая вид, что усмехаюсь, хотя зубы стучали от страха, — а знали бы вы, как она смеялась над вами обоими, когда писала в дневнике?..

Они замерли. Два хищника. Оба разом повернулись ко мне.

Фёдор сжал кулаки. В его лице — тень сомнения. Он резко шагнул ко мне, впился взглядом:

— Где дневник?

Я улыбнулась — впервые по-настоящему, дерзко.

— Спрятан. Угадайте где.

Фёдор замер, его пальцы дрогнули на ремнях. В глазах всё ещё металось сомнение, но жадность к правде, к контролю пересилила. Он склонился ниже, его дыхание коснулось моего лица.