Последняя песнь бабочки - Иван Любенко Страница 33

Журфикс проходил в большой зале — светлой, высокой, с подчёркнутой роскошью обстановки. Персидские ковры приглушали шаги, на стенах висели картины в дорогих рамах, а зеркала удваивали блеск люстр. Окна открыли настежь, и весна входила в дом без приглашения: тянуло морем и цветущими померанцевыми деревьями из сада.

За роялем наигрывал тапёр. Звучали «Грёзы любви» Листа. Лирическая мелодия приглушала шум разговоров.

Публика, как и всегда на подобных вечерах, разбилась на группки. У ломберного стола расположились любители картёжных игр. Слышалось «пас», «вистую», «держу»… Чуть поодаль сухо постукивали бильярдные шары, и доносилась русская речь: «пятого от борта в левый угол», «восьмого в середину»…

Дамы, собравшись стайкой у диванов и кушеток, предавались любимому занятию — обсуждали отсутствующих. То и дело мелькали французские слова, за ними — русская реплика, потом — немецкая фраза, и всё завершалось общим смехом. Бриллианты и золото сверкали так, что казалось: не люстры освещают гостей, а их украшения. Шёлк и тафта шуршали при каждом движении, кружево белело на манжетах и стоячих воротничках, перья на шляпках дрожали от взмахов вееров: мода требовала глухих вырезов и приличий, зато позволяла состязаться дороговизной тканей и отделки.

Вероника на этом фоне выделялась сдержанностью. Нежно-голубое платье из тонкого шёлка строгого покроя с высоким воротником и лёгким кружевом. Талия перехвачена поясом, а на шее — тонкая нитка жемчуга. Во всём её облике чувствовалось что-то строгое, почти петербургское — словно она оказалась здесь не по прихоти, а по необходимости.

Мадам Морель, напротив, нарядилась так, как подобает парижанке, желающей, чтобы её заметили. Тёмно-вишнёвый бархат сидел безупречно, подчёркивая фигуру, а неглубокий вырез, обрамлённый кружевной вставкой и тонкой отделкой, слегка открывал грудь, украшенную броской подвеской, ловившей огни газовых ламп. В ушах мерцали серьги с крупными камнями. В руке она держала веер и владела им мастерски: то лениво обмахнёт, то подчеркнёт реплику, будто поставит точку.

Клим Пантелеевич предстал перед окружающими в безукоризненном чёрном фраке: ровные лацканы, белоснежная сорочка, крахмальный воротничок, галстук-бабочка. Всё сидело на нём так, будто он родился в этом костюме. Профессор Ленц тоже облачился во фрак, но несколько старомодного покроя.

Княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская лично встречала гостей. Ей исполнилось сорок восемь, и возраст уже проступал в чертах: на лбу обозначилась морщина усталости, нос казался длинноватым, а в уголках тонких, словно сжатых губ, легли складки. Зато манера держаться выдавала прежнюю близость ко двору.

Альберт Карлович подвёл гостей к хозяйке вечера и почтительно поклонился.

— Ваша светлость, позвольте представить вам мадам Аделин Морель, — произнёс он по-русски, — и господина Ардашева, Клима Пантелеевича, из Петербурга.

Княгиня приветливо кивнула:

— Очень рада. Петербург далеко, но сегодня кажется, будто весь его высший свет переехал в Ниццу, правда, в неполном составе.

Ардашев поклонился и, воспользовавшись случаем, спросил:

— Ваша светлость, позвольте узнать: кто этот музыкант? Он играет превосходно.

Княгиня бросила равнодушный взгляд в сторону рояля и пожала плечами: