Последняя песнь бабочки - Иван Любенко Страница 88

Они подошли к отдельному столу в самом конце прозекторской, где находилось тело Беатрис Нуари.

— Вот она, бедняжка, — вздохнул служитель. — Мир её праху.

С этими словами он с величайшей осторожностью откинул простыню. При ярком, бесстрастном свете газового рожка сделалось отчётливо видно, что смерть сорвала с Беатрис все маски. Она оказалась далеко не молода — ей перевалило за сорок пять, и годы оставили на её лице безжалостные следы. Глубокие морщины прорезали лоб, кожа казалась дряблой и землистой. Второй подбородок, при жизни скрываемый ею за высокими кружевными воротниками, теперь явно выступал, придавая лицу тяжёлое выражение. Перед ними лежала не красавица, а уставшая, постаревшая женщина. Лишь страшная багрово-синяя полоса на шее, глубоко врезавшаяся в плоть, отвлекала внимание от следов увядания.

— Да, — тихо проронил Ардашев, склонившись над убитой, — очень глубоко врезалась лигатура.

— Думаете, её задушили именно лигатурой? — едва слышно спросил Поль, печально качая головой.

— Скорее всего. Вероятно, убийца действовал в перчатках. Но я отыщу его.

— Вы? — удивился санитар. — Вы русский полицейский?

— Нет, но это не мешает мне охотиться на душегубов в разных странах.

— Охотиться?

— Да, — не отводя глаз от жертвы, бормотал Ардашев. — Я загоняю их в угол, как крыс, а потом либо убиваю, либо отдаю в руки правосудия. Всё зависит от обстоятельств. Смотрите, как он туго перетянул шею.

— Зверь, — тяжело выдохнул Поль. — Разве можно так с женщиной?

— Здесь работал настоящий профессионалист, — заключил Клим.

— Отчего вы так решили?

— Любитель не может так ловко управляться с удавкой. — Он повернулся к санитару и спросил: — А где ваш прозектор?

— Месье Жакоб у себя. В это время он всегда занят вскрытием.

Ардашев покачал головой и произнёс рассеянно:

— Прозектор, хирурги… Гиблое дело. А сколько больниц в Ницце?

Санитар на секунду задумался, поправив очки, и начал загибать пальцы:

— Казённых, настоящих больниц немного, месье. Наша, Сен-Рош, — самая главная, центральная. Сюда и полиция всех везёт, и с улицы подбирают. Есть ещё «Шарите», Приют милосердия да «Провидение», но это больше богадельни для бедняков, сирот и стариков: там доживают, а не лечат. Ну и Евангелический приют в западной части города, у англичан. — Он безнадёжно развёл руками и грустно улыбнулся. — А вот частных практик, лечебниц да санаториев для благородной публики — не сосчитать. Весь район Симье, Карабасель — там на каждой второй вилле доктор принимает. Санатории для чахоточных, пансионы для нервных, водолечебницы… Русские, английские, немецкие. Кто ж их знает, сколько их точно? Они как грибы: сегодня открылись, завтра съехали. Тьма их, месье, тьма. И у каждой — тайны.

— Вот и попробуй, — вздохнул Клим, — отыщи среди них душителя.

Санитар снял очки и, глядя на Ардашева с изумлением, спросил:

— Неужто вы думаете, что убийца — врач?

— Похоже на то.

— Но как? — пожал плечами мужчина. — А клятва Гиппократа? А долг? Подобное просто немыслимо.

— Я тоже хотел бы в это верить, но в нашем безжалостном мире всё возможно.

— Почему «безжалостном»?

— Потому что таким его делают люди. Один мерзавец может отравить жизнь целому городу. А хороших обывателей не видно. Они воспитывают детей, ходят на службу, болеют, а потом тихо умирают на руках близких и попадают к вам так же, как и злодеи.