Последняя песнь бабочки - Иван Любенко Страница 95

Издания сообщали, что сегодня намечены важные следственные действия, а ровно в полдень в общественном зале префектуры Бертран сделает официальное заявление для прессы. Ожидается присутствие самого префекта и мэра города. В заметке также отмечалось, что на оглашение допускается почтенная публика, но в количестве не более пятидесяти человек из-за ограниченности мест.

— Читали? — оторвав глаза от прессы, спросил профессор за завтраком у Ардашева.

— Да, — кивнул Клим. — Портье успел поделиться радостью.

— Что там, папенька? — намазывая хлеб маслом, осведомилась Вероника.

— Жана Бюжо поймали. Инспектор Бертран сегодня собирается устроить сенсационное представление. Уверен, выйдет почище «Фауста». Билетов не достанешь.

— Жаль, — вздохнула девушка. — Интересно послушать.

— О, не беспокойтесь! — успокоил Ардашев. — Я вас проведу. Постараюсь встретиться с Бертраном ещё до этого сборища.

— Вы настоящий волшебник, Клим Пантелеевич, — улыбнулась Вероника, изящно отламывая кусочек сдобной бриоши, присыпанной сахарной пудрой. — Я уж боялась, что мы пропустим развязку этой драмы.

Она сделала маленький глоток горячего шоколада.

— Развязку ли? — скептически хмыкнул Ленц, отодвигая листок и принимаясь за глазунью с помидорами и базиликом.

Ярко-жёлтые желтки дрожали на тарелке в окружении сочных красных ломтиков, источая пряность прованских трав. Профессор макнул в них кусочек поджаренного хлеба.

— Слишком уж всё гладко. И этот пафос: «вытащили из ночлежки». Словно крысу из норы.

— Вот именно это меня и смущает, — согласился Ардашев, перед ним стояла чашка горячего кофе и тарелка с нарезкой холодной телятины с маринованными корнишонами. — Бертран спешит. Ему нужен триумф, а не истина. Префект требует результат, сезон в разгаре, богатые гости нервничают. Идеальное время, чтобы подсунуть публике удобного злодея.

— Но, Клим, ведь он сбежал! — возразила Вероника, откладывая бриошь, официант как раз поднёс к их столику вазочку со свежей клубникой, крупной и блестящей, словно лакированной. — Разве невиновный человек вздумал бы прятаться в столичных трущобах под чужим именем?

— Страх, Вероника Альбертовна, — дурной советчик, но отменный погонщик, — ответил Ардашев, задумчиво глядя на алую ягоду. — Жан мог бежать от долгов, от ревности, от стыда. Или от того, кто действительно убил этих женщин и подставил его. У страха глаза велики, а у парижской гильотины — лезвие тяжёлое.

— В любом случае, — вытирая усы салфеткой, заключил профессор, — сегодня нам подадут главное блюдо. Надеюсь, оно окажется таким же съедобным, как эта яичница, а не отравленным ложью.

— Передайте, пожалуйста, сливки, Альберт Карлович, — попросил Клим. — Нам нужны силы. Боюсь, выступление в префектуре послужит лишь увертюрой.

— Молодые люди, я вижу, вы уже перешли с отчеств на имена. И это прекрасно! Не пора ли уже говорить друг другу ты, как считаете? — Профессор лукаво прищурился поверх очков, откладывая в сторону льняную салфетку. — К чему эти китайские церемонии за утренней трапезой? Мы здесь, на юге, среди пальм и солнца, а не в чопорном Петербурге. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на лишние политесы.

Вероника густо покраснела, и этот внезапный румянец придал её лицу, оттенённому полями соломенной шляпки, ещё больше очарования. Она смущённо опустила взгляд в тарелку, где в лужице густых сливок плавала недоеденная клубника, и принялась нервно вертеть в пальцах серебряную ложечку.