Коллектор - Ульяна Соболева Страница 100

Каждую ночь я думаю об Аните. Где она? Спит ли? Ест ли на завтрак клубничный йогурт, как любила? Помнит ли хоть что-то? Он говорит, что мы не можем её вернуть. Что нас и так много осталось. Но я — не прощаю. Я просто молчу. Потому что кричать больше нечем.

Мы оба пытаемся выжить. Каждый по-своему. И я не знаю, с кем сложнее — с Асланом, который умер внутри, или с собой, которая всё ещё дышит.

Но мы остаёмся. Потому что, может, кроме нас, больше никого и не осталось. Только два человека. Два выживших. Два проклятых. В руинах.

* * *

По вечерам я открываю альбом, в котором почти ничего нет. Пара фотографий — маленькие пальчики, нос, кудри. Их так мало, что я знаю каждую царапину на пластике обложки. Я глажу пальцами страницу, как будто от прикосновения она вернётся. Но вместо дочери ко мне приходит тишина. Молчащая, как могила.

Иногда мне снится, будто я иду за ней — а она убегает. Белое платье мелькает в густом тумане, маленькие ножки не касаются земли, как будто она — уже не здесь. Я кричу: «Анита!», но голос тонет в пустоте. И она всё уходит, и уходит… И тогда я просыпаюсь в холодном поту, будто сама провалилась в ту бездну, где её больше нет.

Я боюсь, что никогда не услышу от неё «мама». Это слово разъедает меня изнутри. У других — оно счастье. У меня — нож. Каждый раз, когда я вижу ребёнка на улице, когда слышу, как кто-то зовёт: «мам!» — у меня начинается паника. Руки трясутся, дыхание сбивается, мир вокруг плывёт, как воронка. Я хватаюсь за стены, за мебель, за что угодно, только бы не упасть лицом в пол. Потому что если упаду — уже не встану.

Аслан не говорит. Не держит меня. Не трясёт. Просто… смотрит, как я ломаюсь. И уходит. По ночам. Я слышу, как закрывается дверь. Он думает, что я сплю. Но я всегда жду, пока он вернётся. Жду, как собака. Слышу, как открывается машина, как она замирает во дворе. Он сидит там часами. Просто сидит. Как будто там, в тишине, безопаснее.

Однажды я не выдержала. Спросила:

— Где ты был?

Он даже не обернулся. Просто сказал глухо, как будто это не он, а кто-то другой внутри него:

— Мы не можем её вернуть.

Я не стала спорить. Потому что знала: он не лжёт. Он просто больше ничего не может.

Он больше не Аслан, каким был. В нём нет ярости. Нет огня. Только пепел. Он пытается держаться ради меня. Ради того, что внутри моего живота. Но мы оба знаем — это не вместо. Это не лекарство. Это просто шанс не умереть.

И всё равно каждую ночь, закрывая глаза, я слышу:

— Мам…

Но голос — не настоящий. Только эхо.

Теперь, когда он касается меня, это не о власти. Не о наказании. Это — будто он проверяет, жива ли я. А я — будто убеждаюсь, что не одна.

Мы занимаемся любовью молча. Без слов, без поцелуев в губы. Он прижимается ко мне, как человек, который тонул и выжил — но не верит в берег. Его движения медленные, тяжёлые, как молитва, как покаяние. Он будто шепчет телом: «Извини. Прости. Не умирай». А я будто отвечаю: «Я здесь. Пока ты держишь — я не развалюсь».

В этих ночах мы не любим — мы выживаем. Ищем в коже друг друга хоть что-то живое. Хоть каплю тепла. И каждый раз, когда всё заканчивается, мы отворачиваемся. Не потому что не любим. А потому что слишком любим. И боимся, что это — в последний раз. Что если заговорим, скажем что-то не то — исчезнет даже это.