Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 100

— Так и он простит. Простит?

* * *

— А скажи, отчего ты так жалела Дюка? Отчего слезы горькие над ним проливала? – не выдержала Нютка.

Ежели слушает она день за днем про горести, прощение да надежды Домны, можно бы и сказать… Но молодуха не отвечала, бормотала матерное сквозь зубы, и руки ее ловко перебирали зерно – в нем невесть откуда развелись жучки.

— Не скажешь – так обижусь, – молвила Нюта, вспомнив детские присказки.

Домна оставила работу и села рядом, подложив под себя пук соломы. И зашептала тихо-тихо, чтобы даже ветер не услышал:

— Сказывала я тебе, что у разбойников зиму провела. Сначала жила с другим, седобородым. А за какую-то лихость подарил он меня молодому, черноглазому. Годка на три младше меня… Целовал нежно, подарки дарил. То и был Дюша. Хорошо было, сладко, только до лютеня. А потом к бабке-ведунье пошла да кровью…

Вдруг, оборвав признания, коих она так упорно добивалась, Нютка вскочила с лавки.

— Псы лают? Не померещилось?

Миска с зерном чуть не перевернулась, рассыпав драгоценное содержимое. Домна осуждающе цокнула языком и убрала съестное куда подальше.

— Приехали! – завопила Сусанна и, раздетая, по мартовскому морозцу побежала со двора.

Сердце ее не обмануло. Казаки снимали упряжь с беломордых псов, таскали мешки с тяжелым. Широкоплечего в синем кафтане видно было издалека.

Казаки шумно переговаривались: в Верхотурье встретили они много знакомцев, услыхали о далеких землях с серебряными залежами, насмеялись вдоволь в кабаке. Было средь их речей и важное: родич Дюка, что прикрывал его лихие дела, лишился головы. Казаки видали ее у стены Верхотурского острога. Нюта тихо стояла в нескольких шагах от Петра, дожидаясь, пока между трудами своими заметит ее.

Петр, ухватив за «уши» тяжелый мешок, сквозь холщовое проступали очертания чего-то большого да круглого – репы? – краем глаза увидал ее, Нютку. Опустил на снег мешок, одним прыжком оказался рядом, поднял так, что ноги ее оторвались от земли, покрутил, точно малое дитя, трижды крепко поцеловал.

Усы и борода его привычно щекотали лицо. Висеть в воздухе оказалось приятно – будто взлетела вольной пташкой. Казаки загоготали, а Нютка и не думала смущаться. Не закрывала глаза, и когда близко-близко оказались глаза его серые – правый целый, левый увечный. После тех трех поцелуев она сама коснулась губами калечного глаза, старых красных бугров и свежего, подернутого нежной кожей. Себя вспомнила, лишь когда казаки вокруг заулюлюкали: «Петр за подол держится!» Всякому было ясно: завидуют.

— Ишь, макитрушка как ждет тебя, Петяня!.. Домой иди. Сами разберемся, – сказал Афоня, и товарищи его согласились.

Нютка, так и не коснувшись земли, на руках Петровых – правая под спиной ее, касается налившейся груди, левая под ягодицей, жжет пуще правой, – оказалась в своем дворе, потом на крыльце. В избе не было уже Домны, и некогда было думать, куда она девалась да простил ли ее Афонька. Некогда.

Петр стягивал с себя рубаху, порты, осторожно укладывал нательный крест на столе под образами, целовал и целовал ее, да срамно, словно съесть хотел, словно не было во всем мире яства лучше, чем она, Сусанна, дочь Степана Строганова.

Потом, когда оба надели кресты и нательные рубахи, когда услыхали, что на острожек опустилась тишина и, видимо, пришел вечер, Петр ел кашу – ложку за ложкой, уже вторую миску, – завязался меж ними разговор.