Гордость и предупреждение - Любовь Левшинова Страница 104

— Дура! – Крис ударил кулаком по полу слева от головы Дрейк, сдавил ей горло.

Тат ударилась позвоночником о паркет, практически не слышала ругательств Вертинского, первых на ее памяти. Смотрела на Криса сквозь пелену слез.

За-слу-жи-ла.

Она положила ладонь Вертинскому на щеку, посмотрела в глаза. Крис на секунду замер, неосознанно задержал дыхание: Дрейк смотрела на него с… нежностью?

Тат потянулась к Крису, невесомо поцеловала в уголок губ – у него в животе ухнуло.

Но нежность легко спутать с раскаянием. А Тат старалась не для него – для искупления за свое прошлое. Мутное похмельное сознание говорило, что ей подходит такой вариант исповеди. Слишком мало сеансов с психологом было, чтобы понять, что что-то идет не так.

Крис мотнул головой.

Она шлюха, которая трахается с его, без преуменьшения, врагом. Лживая, лицемерная алкоголичка и легкодоступная потаскуха. Она не может смотреть на него с нежностью. Ее суть – похоть, страсть и лживость. Высокомерная сука, дающая каждому второму, – она заслужила это дерьмо.

Только кого Крис пытался в этом убедить?

Тат закусила губу, проглотила отчаянный всхлип, посмотрела на Вертинского пытливо, стараясь разглядеть в его глазах ответ на вопрос, известный одному дьяволу. Ей было нужно, чтобы ее просто обняли, пожалели, и все.

Но она никогда в этом не признается даже себе.

Татум целовала Вертинского еще, на этот раз более живо, голодно, смело. На периферии сознания проскользнула мысль, что это похоже на принятие дозы: ты пялишься на дорожку несколько секунд, взвешивая все «за» и «страшно», но забиваешь на все, снюхиваешь порошок с глянцевой поверхности телефона и ни о чем больше не думаешь. Точка невозврата. Грань.

Тат целовалась остервенело, мяла губы Криса, облизывала, вбирала в себя ситуацию на двести процентов и думала, что это лучше пресловутого кайфа.

Крис бесился, двигался в ней рвано, быстро, выбивал из груди Дрейк клочки стонов и выдохов, кусал ее шею, плечи, оставлял уродливые синяки на груди и животе. У Вертинского под кожей кипел и лопался гнев, перед глазами все плыло от злости на себя, на гребаного Виктора и, конечно, на Дрейк.

Вытрахать из нее душу – задача на сегодня.

Входить в нее насухую было трудно. Вертинский дернул Тат за волосы, запрокидывая голову назад, жарко прошептал в губы:

— Нравится? – Не спрашивал, цедил сквозь зубы, убивая ее взглядом.

Он хотел ее уничтожить, раскромсать на мелкие куски и скормить бешеным гиенам. Хотел откусить ее лживый язык и заставить проглотить раскаленный прут, наслаждаясь запахом горящей плоти и тлеющего пищевода.

Хотел всадить в ее глазницы пару скальпелей и залить в горло кислоты, а потом смотреть, как она разъедает ее желудок, выливаясь наружу через обожженные химией дыры в груди. Хотел слышать шипение растворяющихся костей и ее крики. Хотел стереть ее с лица земли и из своей памяти.

— Конечно, – она хрипло мурлыкнула ему на ухо, притворяясь непокоренной.

Пыталась себя убедить, что ей нравится. Прогнулась в пояснице, давая понять, что тут она получает удовольствие, и никак иначе. Доказывала, что сломленных не сломать. И он никогда не увидит подчинения в ее взгляде.

Крис дернул ее за волосы сильнее, протолкнулся глубже, надеясь то ли разорвать Тат изнутри, то ли заткнуть. В кулаке Вертинского остался клок волос Дрейк, а она, сука, шипела и улыбалась, обхватывая торс парня ногами.