Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва Страница 11

Холод не способствовал церемониям или долгим проводам. Воспитанниц и прежде возили на балы, в театры и просто в гости с разрешения их родителей. Эта поездка на выходные в усадьбу Голицыных исключением не была. Тем более девушки никогда не ездили одни. На сей раз Венеру Михайловну Голицыну и её подруг, одетых в одинаковые тёмно-зелёные пальто из тёплой шерсти, сопровождала их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая, как шкипер на капитанском мостике, стояла на крыльце, закутанная в длинное добротное пальто с енотовым воротником и такой же меховой шапкой, которая визуально увеличивала её голову.

Классной даме было слегка за пятьдесят, но её миниатюрная, подтянутая фигура даже в подобной одежде казалась отлитой из суровой педагогической стали. Оливковые глаза, большие и выразительные, под густыми, сросшимися на переносице бровями, зорко следили за всем. Они отметили и слишком тонкие ботинки у Шагаровой-младшей, и то, как слуга неловко подхватил дорожный несессер. Когда она заметила, как порыв ветра сорвал с головы Надежды Шагаровой чересчур лёгкий платок, её лицо на миг смягчилось, и совиная строгость уступила место материнской досаде.

— Mademoiselle, où est votre chapeau?[5] – назидательно спросила она, подходя ближе, и, не дожидаясь ответа, строго велела: – Закутайте голову, Надежда Александровна, пока не застудились.

— Oui, madame[6], – Наденька изобразила быстрый реверанс и принялась торопливо покрывать голову.

Ирецкая с видом заправского инспектора прошествовала мимо сестёр Шагаровых. На ходу она молча поджала губы, едва взглянув на голые руки Анны, и та покорно поспешила достать из кармана свои жёсткие тёплые перчатки, которые терпеть не могла. Этим она заслужила подобие одобрительной полуулыбки, но уже через мгновение Ирецкая снова посмурнела.

Классная дама повернулась к кучеру первого экипажа:

— Смотрите, чтобы пологи были плотно застёгнуты, Ефим! Всё проверили? Сквозняк – прямая дорога к воспалению лёгких.

Экипаж, который Марья Андреевна себе назначила, должен был ехать вторым. В него же, по её кивку, направилась Евдокия Малавина, за которой с младших классов закрепилось прозвище Додо. Высокая, нескладная, с печальным вытянутым лицом и большими, будто вечно удивлёнными глазами, она уже ворчала себе под нос о том, что в такую погоду они обязательно простудятся.

— По уши в грязи будем, пока доберёмся, – недовольно бормотала она. – Камин в бальной зале, я уверена, дымить будет – в старых домах всегда так. И спальни сырые. А спать на чужих перинах – сплошное испытание. Вы, Венера Михайловна, не представляете себе, на что нас обрекли. Если бы не наша нежная дружба, не бывать этой поездке.

Но её ворчание оставалось незамеченным. Оно тонуло в гомоне девушек, голосах слуг, скрипе экипажей и фырканье лошадей. Венера если и уловила хотя бы пару слов из её речи, то не придала значения. Во-первых, Додо всегда была таковой: вечно недовольной и кислой. Во-вторых, она первой отпросилась у родителей, узнав, что приглашена в дом Голицыных на именины любимой подруги.

Другие «белые» смолянки вышли проводить их, но на деле только мешались своими наставлениями и причитаниями. Уезжало лишь восемь девушек, включая именинницу, а на улицу высыпал весь их старший класс.