Рябиновый берег - Элеонора Гильм Страница 111

Казак промолчал, только глаза в него вперил, а калечный особо сверкнул. Ну и жуть!

— Сказывают про таких, как ты, – иной казак хуже разбойника.

— Ты помолчал бы, – оборвал его друг Страхолюдища, мужичок с редким волосьем.

— А чего? Была девка целая, стала дырявой, – усмехнулся Илюха.

А Страхолюдище помедлил, покрутил что-то в руке и, будто только услышав сказанное, подошел вразвалку к Илюхе и врезал ему по щеке, будто голову снести хотел. Степановы люди схватились за сабли – главного своего защитить надобно от поругания. Друзья оттащили Страхолюда подальше, а тот и не противился, будто ударил – и весь порох его закончился.

Тогда же десятник Рябинова острожка велел Илюхе уносить ноги поскорее, иначе может что худое выйти.

Будто нужны их советы.

* * *

— Ты Петра не видел?

— Где Петр?

Солнце приближалось к полудню. Нютка, отбросив всякий стыд, спрашивала у казаков, куда девался Петр Страхолюд. Каждый махал рукой куда-то в сторону, говорил: «Да тут где-то» – и забывал про нее. Что за пакость!

— Домна!

Она побежала за молодухой. Та выглядела довольной, на губах улыбка, длинные волосы разметались по шубке. Нютка не стала думать, отчего такие перемены, выпалила свой вопрос:

— Петра не видела?

— В башне угловой, поди, сидит, ворогов высматривает. Ты скарб-то собрала? Хотя чего тебе? Бедному собраться – только подпоясаться!

К Домне подошел молодой крепыш из строгановских людей, оборвал ее на полуслове, ухватил за бок: «Ай да баба, самый сок!» Она притворно громко ойкнула, покрутила головой, видно, чтобы понять, увидал ли их Афоня. Тем разговор и завершился. Домне было не до подруги: устраивала свою судьбу.

— Чего на той башне делать? Не разберешь, что в головах их творится. – Так Нютка ворчала всю дорогу, пока бежала к дальней башне, что выходила бойницами на густой лес. Оттуда не ждали угрозы, потому десятник редко выставлял там дозор.

Высокий порожек. Ступенька, вторая, десятая…

— Петр! Петяня, ты здесь? – Она впервые назвала его так, Петяней, и оттого ворохнулось сердце.

Башня молчала. Снаружи она казалась невысокой, приземистой, только Нютка запыхалась, пока взобралась наверх. Ужели Петра здесь нет?

Закончилась лестница, взору ее открылся бревенчатый пятачок, узкие оконца-бойницы, стропила, что подпирали крышу. Петр Страхолюд сидел, прислонившись к стене. Глаза закрыты. Вдруг что случилось?

Нютка упала рядом с ним на колени, проверила жилку на шее. Бьется родимая. Уснул, измаялся.

— Поди отсюда, – сказал он.

— Не пойду я никуда. – Нютка села рядом.

Бревенчатая стена ладно подпирала спину, ноги требовали отдыха, словно всю ночь делала она невесть что, а не ворочалась с бока на бок.

— Поди, да подальше, – повторил он обидное.

— Чего ты заладил? Поди да поди! – Нютке бы обидеться, а она знала, отчего Страхолюд говорит так, чуяла сердцем своим. – Ты Илюхе морду разбил? Ты ведь, больше некому.

Кто бы ответил ей. Да как добиться от него чего-то? У, чурбан настоящий!

На полу нашла веревку с узелками. Знала, то вервица Петрова: перебирает, просит о чем-то. А может, ее, Нюткино, имя в тех просьбах мелькнуло? Может, из-за нее тут как полоумный сидит?

Сжала в ладошке, обратилась всем сердцем к заступницам и, затаив дыхание, молвила:

— Ежели попросишь остаться, так и не поеду никуда. Молчать будешь – боле не увидишь меня.