Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 119

Пошел дождь. Еще немного, и история бы повторилась, но Григорьич решил вернуться назад.

— Возвратимся. А утром поедем. Сейчас мы сядем!

Григорьичу просто очень хотелось сходить к другу Жеке, день рождения которого гуляли через дом.

Был там смешной мужик, дядя Ванька Аникеенко, который говорил животом. Чревовещатель! Якобы в животе у него сидела какая-то Манюшка и постоянно говорила:

— Ваня, не пей! Не пей, ирод!

И так хорошо говорила Манюшка, что слава шла на три села. Приезжали лично с Ванькой и его Манюшкой поговорить, – и это было страшно занятно Григорьичу, который плохо ладил в Антонове с мужиками, слишком задаваясь, а тут вполне чувствовал себя своим. В Антонове он тосковал о брошенных приятелях, несмотря на то что имел прекрасную рыбалку и личного помощника. А сейчас случилось непредвиденное. Они таки прикатили обратно.

Васька шел им навстречу в плаще с широким капюшоном и улыбался.

— Чего ты скалишься? – спросил его Григорьич, весело предвкушая убийственный самогон Жеки.

— А вы что, думали, так просто уедете? – скривился Васька.

— Козлина, – процедил Глеб сквозь зубы. – Шоб его гриц взял.

Дом потребовалось опять топить. Глеб потащился колоть дрова, которых насобирал по двору. Григорьич же, прихватив сало, привезенное из дому, убежал к Жеке.

— А вам… а вы чаю попейте, – сказал он. – Вам вообще есть не надо, вы и так сытые.

Глеб поднял бровь:

— Ну да… разогреем ужин… Жаль, батареи нет.

Как только Григорьич ушел, Глеб, сев у печки и стащив мокрые носки, протянул ноги к теплу.

— Знаешь что, – сказал он Лизе. – Ты знаешь, как я тебя кохаю, Елизавета? Но вот, представь себе, приезжаем мы снова сюда, и приходит этот… дрыщ. А кохал ли кто тебя, как я?

Лиза, упав на расстеленное на полу одеяло, разнежилась от тепла.

— Не-а. А ты? Разве не тем же занимаешься? Я же тебя сама сняла с твоей Лельки.

— Да не было у нас ничего, – ответил Глеб равнодушно. – А если б и было, я тебе не сказал бы.

— Вот и я тебе ничего не скажу.

— Ну и что я могу подумать? Он же нарывается… Я ж ему одним махом башку оторву, если он мне встретится на поле. И всем его коровам.

Лиза засмеялась и долго не могла остановиться, представляя, как Глеб отрывает головы коровам, предварительно ловя их и зажимая под мышкой.

* * *

На обратном пути Глеб был немногословен, а у Григорьича болела голова. Они ехали через Снагость. Утро сияло солнцем. Было очень тепло, несмотря на начало октября. На повороте, недалеко от реки, Лиза заметила высокую девушку – довольно фактурную, с хорошей, недевичьей уже грудью, в юбочке и майке, открывающей немного полные плечи. Она рисовала на пленэре.

— А! Вот моя знакомка! – оживился Глеб, открыл окно и махнул ей. – Натаха! Привет!

Девушка прищурилась и, не сообразив, видно, кто ей и откуда кричит, продолжила рисовать.

— Знакомка? – недовольно произнес Григорьич.

— Учились вместе. Ах-ха… учились, – ответил Глеб. – И не только… Дружили. Ну так… Она из Питера. Она там с мамой жила, а потом ее прытыренная мать так же, как меня, ее привезла сюда. Тоже по объявлению мужа накопала. В газете. Вот так, скажем, нашли мы с ней общий язык.

— Ну, понятно, – сказал Григорьич.

Глеб хотел продолжить рассказывать что-то интересное, но случайно бросил взгляд в зеркало заднего вида. На лице у Лизы было написано отчаяние. Еще немного, и она бы разодрала на куски и Глеба, и эту Натаху.