Слабонервным не входить! - Наталья Юнина Страница 125

— Не бесись заранее, – вдруг произносит он улыбаясь.

— Что?

— Я уберу. Капли на зеркале и зубную пасту, если попадет. Разводов не останется. Ты же от этого бесишься? – охренеть. В красную книгу надо этого мужика. Никогда не задумывалась над тем, кто у него в квартире их протирает. А он, блин, сам!

— Не хотелось бы тебя расстраивать, но нет.

— А чего бесишься тогда?

— А с чего ты решил, что я бешусь?

— Деточка моя, я дядя взрослый и женщины – мой профиль. Я тебе изучил вдоль и поперек.

— Ну, окей, дядя. Бесилась я от другого.

— От чего?

— Тебе честно?

— Мне честно и потом приятно, – ну, какой же обаятельный гад.

— Взбесилась я от несправедливости. Тебе сорок один, а мне тридцать четыре. Но с опухшей мордой, как будто вчера навернула скумбрии с пивом, я. Чтобы появились глаза, мне нужен час и макияж, а у вас, у мужиков, только морду умой и вытри полотенцем, которым вы вытираете и задницу, и лицо, – ржет. Этот гад ржет и даже ничего не отрицает.

— Справедливости ради, я одним концом вытираю жопу, другим лицо. Там, где какой-нибудь рисунок – достается заднице. Я строго слежу за этим.

— Ну, это, конечно, меняет дело.

— А то, – усмехаясь произносит Полуянов, а затем принимается споласкивать рот. – Иди сюда, – тянет меня за руку, и ставит перед зеркалом, сам же встает позади меня. – Все патчи – херня собачья, – сначала он демонстративно снимает сначала одну штуковину, затем вторую, оставляя мое лицо без спасения. Притягивает меня сзади, обнимая за талию. – Во-первых, давай по-честному. Пока ты была в очередном астрале, ты съела упаковку сухариков. Стограммовую. Потом пачку вяленых кальмаров. Шлифанула чашкой чая, – вот же гад. – Но ты же все равно красивая. И ты это знаешь. Открою тебе страшный секрет: если мужчина поглощен женщиной, ему плевать на большинство проблем, выдуманных вами же. От морщин до целлюлита. Ну, не впадая в крайности, конечно.

— Аля сто пятьдесят килограммов?

— Типа того. Куда более было бы грустно, если бы я проснулся, а у тебя другая мордашка.

— А что, были случаи?

— Были. Сам охренел. В груди и на заднице накладки, ресницы и волосы накладные. Три тонны штукатурки и иной человек.

— Бедненький, страшно было с такой просыпаться?

— Мне кажется или в твоем голосе не чувствуется сочувствия?

— Не кажется.

— Вот стерва ты все-таки, Наталья, – Полуянов разворачивает меня к себе и целует.

И стоит мне только обнять его в ответ, как Гена разрывается в лае. Отрываюсь от губ Саши.

— Может, отдадим его на месяц Кате? Она как раз пообщается с мужским полом.

— Что-то мне подсказывает, что в жизни твоей подружки, возможно, появился какой-нибудь Кастрат, Мандат или кто-нибудь еще, поэтому Гена ей не нужен.

— С чего ты это решил? Потому что она ходит реже на курсы? Так ее с работы не отпускают.

— Нет. Интуиция.

— Она бы мне сказала.

— Ну да, конечно. Она тебе и про то, что целка сказала.

— Это совершенно другое.

— Ой, Наталь. Давай начистоту, ты о ней мало что сейчас знаешь, потому что не интересуешься ею. Ты же вся во взрослом дяде.

— Дядя, не беси, – как бы мне ни хотелось признавать, но ведь Полуянов прав. Вот сейчас мне действительно стыдно.

— Окей, не буду. Скоро ему надоест орать на каждое наше касание. Победа будет не за ним. Так что, потерпим.