Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 127

— Выбил. Не сломал.

Маринка с тяжелораненым выражением лица, опираясь на Глеба, погребла домой.

Всю ночь Глеб не спал. Он ходил по дому, курил, думал. А наутро решил ехать в райцентр поговорить про документы. Нашел в комоде старое, еще зеленое и картонное советское свидетельство о рождении и, надев самую лучшую одежду, которую нашел на вешалке, вывел велик за ворота.

Хрусткий молодой ледок уже каждое утро вставал на лесные лужицы. Дорогу переходили кабаны и лисички, почему-то останавливаясь, глядя на того, кто их напугал. Глеб решил ехать не на коне, чтобы выглядеть не совсем уж дико.

Отходило время таких, как он. Чувствовалось это ясно: с неумеренной силой надвигалось новое, неизвестное. Глеб ощущал, как уходит дикая земля и становится чьей-то – чужой, нелюбимой, приговоренной быть не обихоженной и оберегаемой, а алчно изрытой, взятой в рабство до самого того момента, когда будет брошена под пустырь и самосад.

Земля перестала быть счастьем для человека. Перестала быть даром. Она не слушала больше песни и заклинания, не родила на радость людям. Как с ярмом на шее, мучилась теперь земля, отбывая сроки своего угасающего плодородия. А человек все терзал ее – без молитвы, без благоговения, без всякого обряда и урочного времени.

Он проехал по лесу и увидел обширные, словно выбритые деляны на месте пестрых дубрав, где шумели дубы, помнящие еще Гришку Отрепьева, в здешних лесах ночевавшего на пути из Литвы в Московию.

Были дубы – и вдруг стали на их месте пустые засеки пней.

Глеб остановился и долго смотрел на дымку, идущую из буреломов, где остывали болотца и дышали от солнечного света, внезапно окрасившего этот яростный лиственный пожар.

«Да… Таким макаром они всю зелень порубают», – подумал он со сложным чувством жалости и гнева.

В райцентр он постарался въехать со стороны сельского поселения, чтобы поменьше попадались машины.

Глеб еще покурил у администрации и зашел, миновав толстую охранницу из антоновских.

— Горемыкин, а ты че здесь? – спросила она.

— Паспорт пришел получить.

— Ну, обожди в колидоре.

Охранница набрала номер, поговорила в трубку и бросила свысока:

— Иди на второй этаж, двенадцатая комната.

Глеб бегом поднялся, торопливо проследовал по коридору, горя нетерпением сейчас же устроить скандал или шумно поругаться с кабинетными крысами, но, ввалясь в открытую дверь, замер.

Перед ним сидел военком полковник Суриков, длиннолицый, весь в бородавках, сильнозастегнутый на все пуговки.

— А… заходи, бегунок.

— Я не бегаю, – огрызнулся Глеб. – Хоть сейчас забирайте. На войну.

— Да кому ты там нужен, деятель? Куда тебя на войну? Да! Ты к Маргарите Львовне? Она сейчас придет.

— А вы тут… это… – замялся Глеб.

— Да я, вообще-то, к жене приехал! И очень кстати тебя вот тут и заграбастал!

Глеб оскорбился невозможностью попасть в самое пекло прямо сейчас и выпалил:

— Мой дед был краснофлотец!

— А ты крапивник. Тебе только с сада рябину красть.

Глеб, покраснев, хотел ответить, но не нашелся что.

В кабинете, доверху набитом документами, картотеками и папками, повисла нехорошая тишина.

— Рябину? Это у кого я крал рябину?

— Ну калину… Червону… – с усмешкой сказал Суриков и воззрился на Глеба. – Ты в курсе, что весенним идешь?

— В курсе, – поник Глеб. – Только мне паспорт…