Измена. Мелодия развода - Галина Колоскова Страница 13

Андрей запомнил всё, что я говорила. Сердце замирает. Именно его я хотела играть. Музыку, которую Константин назвал ненужной.

— Идея… прекрасная, – выдавливаю я, до сих пор не веря в счастливое случившееся.

Я сажусь за рояль. Медленно, будто подхожу к краю обрыва, поднимаю крышку. Клавиши смотрят на меня, как строгие судьи. Руки холодные, словно чужие. Пытаюсь взять первый аккорд – пальцы предательски дрожат. Звук получается сдавленным, робким.

— Ничего, разомнёмся, – спокойно говорит Андрей. Он не садится рядом, не заглядывает в ноты через плечо. Он отходит к дирижёрскому пульту и смотрит на меня. Ждёт.

Я начинаю с лёгкого. С самых простых гамм. Но в голове у меня не музыка, а голос. Костин пренебрежительный тон.

«Я устал от твоих вечных сонат… Мне с ней просто…»

Снова сбиваюсь. Останавливаюсь. Глубоко вздыхаю.

— Прости…

— Не извиняйся, – мягко просит Андрей. – Музыка не терпит извинений. Она любит правду. Сыграй свою боль, Ариана. Сыграй свою злость. Не бойся.

Его слова будто снимают замок внутри меня. Я закрываю глаза. Снова кладу пальцы на клавиши. И представляю его лицо. Её наглый смех. Слова дочери. И с силой обрушиваю всю эту боль на клавиши.

Это не музыка. Это какофония. Громкая, яростная, диссонирующая. Я играю, пока пальцы не начинают ныть, а в груди не остаётся воздуха. Останавливаюсь, тяжело дыша.

Открываю глаза. Ожидаю увидеть на его лице ужас или разочарование.

Но он смотрит на меня с пониманием.

— Вот. Теперь мы можем начать. Теперь ты здесь. Вся.

И мы начинаем. Сначала по нотам, медленно, аккорд за аккордом. Он не дирижирует мной. Он слушает. Иногда говорит: «Здесь можно дать больше воздуха». Или: «Эта фраза должна плакать, а не кричать». Он не командует. Он направляет. Доверяет моему чувству музыки. И вслед за ним я тоже постепенно начинаю доверять себе.

С этого дня моя жизнь обретает новый, сумасшедший ритм. Я живу между студией Андрея, своим домом и кабинетом психолога.

Я записалась к психологу после третьей репетиции. Когда опять разрыдалась, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Доктор Ирина, женщина со спокойными глазами, учит меня дышать. Учит отделять свою боль от своей сути.

— Кто вы, Ариана, без приставки «чья-то жена» и «чья-то мать»? – спрашивает она на одной из сессий.

Я молчу, потому что не знаю ответа.

— Я… я была пианисткой, – наконец говорю я.

— Были? – мягко переспрашивает она.

— И есть. Я – пианистка.

Впервые за долгое время говорю это без стыда, без тени сомнения.

Я возвращаюсь домой после наших сеансов опустошённой, но с чистой душой. Без ненависти к себе. И сразу сажусь за рояль. Теперь мой «Стейнвей» – не молчаливый упрёк, а мой союзник. Моя терапия. Моя исповедь. Я играю до изнеможения, пока боль не превращается в силу, а слёзы – в энергию.

Внутреннее содержание требует поменяться снаружи. Однажды прохожу мимо зеркала и останавливаюсь. Смотрю на свою стрижку – практичную, «удобную для быта», как говорил Константин. На бесформенный домашний костюм.

— Нет, – говорю своему отражению. – С меня хватит!

Я еду в салон. К моему старому мастеру. Она долго смотрит на меня, не в силах убрать из взгляда ужас с жалостью. Не обижаюсь. Прошу:

— Галина, сделай стрижку так, как ты считаешь нужным. Но чтобы я посмотрела и увидела… себя. Прежнюю. Ты помнишь, какой я была пять лет назад.