Время ласточек - Екатерина Блынская Страница 133

Один Глеб как сидел, так и не двинулся. Он уже ждал «уазик» председателя, чтобы поехать домой.

Окинув Фису с ног до головы и заметив, что ноздри ее чуть дрожат от волнения, Глеб показал на верстак, на который был накинут тулуп.

— Не погребуете*, мадам, посидеть и потрещать про жизнь?

Фиса, сложив руки под увесистой, несмотря на худобу, грудью, встала перед Глебом и не двинулась:

— А что ты, Горемыкин, такой щирый?* Думаешь, если ты пришлый, то я тебе на хвост соли не насыплю? Не сживу тебя?

— А позвольте спросить, виткиля* вы собираетесь меня сживать? Я и так уже ухожу. В вашем колхозе, кроме навоза и лошадей, ничего нет.

— Ну и когда это мы уходим? И куда?

— На сахзавод ухожу.

Фиса побледнела чуть ли не до голубизны, обозначившей все видимые жилки на висках и шее.

— Так что? Все, наработал, да?

— Авжеж*.

— Ну и звездуй.

— Можно и без мата.

— Я думала, ты мужик, а ты хрен собачий.

Она попробовала было уйти, но Глеб спрыгнул с верстака, сделал шаг на Фису и, схватив ее за крылышки бушлатного ворота, одним движением затянул за собой в коровник. Очень кстати рядом не оказалось ни одной души. Все ушли обедать.

Коровы изумленно подняли головы от корма, жуя, в полтысячи глаз поглядели на две темные фигуры и снова, выпуская влажную пыль, продолжили чавкать силосом.

Глеб приставил Фису к двери и прильнул к ней.

Фиса поняла, что сейчас опасный момент и она не сможет ругаться.

— Чо ты, Горемыкин, пусти, скотина такая.

— А ну не пущу, – пыхнул горячим дыханием Глеб за ухо Фисе, и у той подкосились ноги.

— Я на Сакко и Ванцетти живу. В четвертом доме от поворота на ПГТ. Вечером дома… Забегай… – каким-то совсем не Фисиным голосом сказала она.

Глеб тоже разгорячился. Мягкая грудь Фисы хорошо обусловливалась под тонкой кофтой, а он уже успел рвануть бушлат с пуговиц. Ему это было за игру, но нечто в Фисе он почувствовал тоже. Может, запах соломы и едкого пота укрепил в нем решение приехать. Глеб провел губами по носу Фисы от кончика до лба, ощущая его холод, и чуть куснул ее за идеально выщипанную, несмотря на профессию, бровь.

Заурчал подъехавший «уазик». Глеб откинулся от Фисы, погорячее, еще раз, схватив ее за голову, поцеловал в лицо и вышел.

Через минуту, со смехом и разговорами, Глеб уехал, а Фиса, целомудренно запахивая бушлат, на дрожащих ногах вышла из коровника.

Кто-то заметил, что она была там с Глебом, и взорвался смехом, на что Фиса, по обычке сдвинув брови, подобрала из грязи доску и с силой швырнула ее в сторону.

Если бы Фиса знала, к чему приведет ее краткосрочное помрачение ума, она ни за что бы не стала затевать эту историю.

Вернувшись бегом с работы, она кинулась убирать в хате.

Жила Фиса у бабки-бобылки, которая несколько месяцев уже как слегла и требовала ухода.

Бабку Фиса заселила за шкаф в комнатке, и сама теперь была хозяйкой всей жилплощади, состоящей из ветхого дома с печкой и полуразвалившихся сараев с курами и индоутками.

Фиса вилась день и ночь, тягала с работы комбикорм для птицы, убирала за лежачей бабкой, у которой внезапно нашлись племянники, грозящие выбросить Фису вон, как только старуха преставится.

Еще у бабки был вредный характер. Приходилось ей готовить, иначе она ногой толкала табурет с едой, если Фиса приносила не такое, как ей хотелось.